Плачет Бродский над томиком Мандельштама.
Рубцов читает: «Раму мыла мама».
Бродский плачет, дожевывает галету.
А у Рубцова и мамы нету.
Когда-то и у Рубцова было,
И мама раму весною мыла,
Но всё это вешней водою смыло.
И у Астафьева тоже смыло.
Другая вода, да та же беда.
...Но трудно было и в эвакуации:
Кругом чужие стоят акации,
Хлеб выменивали на перстни,
Вспоминали праздники, слушали местные песни.
Не просто слушали – переводили.
За это, кстати, неплохо платили.
На фронте тоже, кстати, платили,
Но там всё проще, там или-или.
Ползёт в снегу связист Астафьев,
Ещё без премий и биографьев,
Без Дома творчества и кипарисов.
За ним батареец, герой Борисов,
А следом Бондарев и Гудзенко
Повзво-поротно, в одну шеренгу,
Уходят в русскую литературу.
Вот им про лишенья и диктатуру,
Про «горек хлеб на чужбине» – вряд ли!
Слезы не прольют ни единой капли.
...А Бродский плачет, не может остановиться.
– И им друг с другом не договориться.
27.09.2026
Илл. В. Кохаль
