Прежде чем говорить о Фуко, мы попробуем проникнуть в его внутренний мир без его на то согласия. Я расскажу две ужасных истории. Обе они произошли в XIX веке. Одна в России, другая во Франции. Первую историю описал Константин Леонтьев. Вторую - Фуко. Обе они стали достоянием прессы.
В 1860-ые годы в России во Владимирской губернии жил крестьянин Михаил Куртин. Был он раскольник Спасова согласия, то есть старообрядец. У него была семья. Был сын семи лет. В материальном смысле все у него было хорошо. Но в символической жизни крестьянин видел много проблем. Куртин придерживался беспоповского направления старого обряда. Он полагал, что в мире воцарился Антихрист, и теперь в нем не будет больше ни благодати, ни церкви, ни таинств, ни православных священников. Есть только ты и Бог. И между тобой и Богом - никого. Каждый может спастись только через Иисусову молитву.
Однажды ночью Куртин проснулся с мыслью о том, что хорошо было бы спасти своего сына от вечной гибели. Ведь он еще мал и подвержен всяким искушениям. Куртин помолился и убил своего сына. Его судили. На суде он говорил, что мир идет не туда, куда надо, не с Богом. А сына еще можно было спасти. В тюрьме он уморил себя голодом.
Константин Леонтьев взял этот случай для того, чтобы указать на людей, у которых еще был страх перед Богом. Это были крестьяне. Их совместные формы общежития строились на принципах доброй воли и составляли альтернативу социального развития человечества. Леонтьева интересовал крестьянин и его жизнь в облаке веры. Леонтьева не интересовало историческое априори, социальные конструкции и дискурсивные практики. Это все представляло интерес для Фуко, который описал следующий случай.
В 1835 году во Франции 20-ти летний крестьянин из Нормандии Пьер Ривьер взял садовый секатор, зашел в дом к своей матери и убил ее. А затем он расправился с братом и сестрой. Зачем он это сделал? На суде он сказал, что совершил убийство, для того чтобы спасти отца от тирании матери. Мать и отец непрерывно ссорились. Что служило причиной для домашних ссор? Что угодно: капуста, мешок зерна, мебель и прочее. Брат и сестра были на стороне матери.
В 1973 году Фуко опубликовал судебные материалы. В них были представлены три взгляда на это случай: прокурора, медиков и убийцы.
С точки зрения прокурора, любой член общества обязан соблюдать закон. Ривьер не соблюдал. В нем, на взгляд власти, ясно видно существо асоциальное, одинокое, дикое, жестокое.
Медики говорили, что преступник не сумасшедший. Просто характер у него «желчный и меланхоличный». Больше всего Пьер боялся почему-то инцеста и зоофилии. Свидетели рассказывали, как Ривьер проводил опыты над птицами и лягушками. В итоге Ривьера приговорили к смертной казни. Но вмешался король и заменил казнь на пожизненное заключение.
Пока шло следствие, Пьер Ривьер написал письмо, в котором объяснил свое преступление следующим образом. На его взгляд, власть в обществе захватили женщины. Они унижают мужчин. Моя мать, рассказывал Ривьер, жила отдельно от мужа у родителей. Отец жил в пяти километрах от нее. Власть в обществе и семье, на его взгляд, должна принадлежать, как в древнем Риме, мужчинам. В Риме у отца была власть над жизнью и смертью членов его семьи. В современном обществе это не так. Ривьер рассказывает: отец как-то пел в деревенской церкви. Его пение растрогало прихожан до слез. Чужие, думал Пьер, люди, а плачут. Свои - издеваются. Что мне делать? Я его сын. Закон отца не защитит. Я должен был отомстить за него.
Путь от просто человека к истинному лежит, говорит Фуко, через человека безумного. «Человек, - пишет Фуко, - нормальный во всех прочих отношениях, вдруг совершает дикое, зверское преступление; его поступку нельзя подыскать ни причины, ни повода; он не может быть объяснен ни корыстью, ни выгодой, ни страстью: совершив преступление, преступник снова становится точно таким же, каким был до него». Когда он зверь, он истинный. Когда он нормальный, он социальный конструкт. Нормальный человек возвращает себя в поле знания. В чем же истина преступления Пьера Ривьера?
Фуко был потрясен красотой и мощью текста, написанного Пьером Ривьером в тюрьме. Он назвал его «суверенным дискурсивным событием». По словам Фуко, Пьер убил мать, беременную сестру, брата, чтобы стать автором своей судьбы, то есть литературного текста. Чтобы его голос, как скажет Фуко, навсегда остался в истории, бросая вызов закону.
Пьер Ривьер повесился в тюрьме. Спор социальных дискурсов продолжился. Леонтьев говорит, что нормально деревенское общежитие людей в горизонте веры. Он видит свою задачу в том, чтобы Россия избежала столкновения с прогрессом. Фуко говорит о нормальности жизни человека в поле знания. Для него главный вопрос, кто и когда ввел человека в область знания. И как лучше всего связать знание, власть и социум.
Семья Фуко
15 октября 1926 года в небольшом городе Пуатье во Франции родился Поль Мишель Фуко. Его отец – врач. Мать – дочь врача. Дед по материнской линии – врач. Дед по отцовской линии – врач. При этом среди них есть профессора медицины. Что из этого следует? Судьба. Фуко должен был стать врачом. Отец так ему и сказал. И раздумывать здесь нечего. Человек принадлежит не себе, а традиции. Фуко возненавидел отца. Отказался от имени Поль, которое ему дал отец, и оставил имя Мишель, которое ему дала мать. Ты должен, говорила ему мать, научиться владеть собой. И Фуко стал философом.
О философии
Как понимает философию Фуко? Он понимает ее как психиатр, то есть как заботу о себе. В «Герменевтике субъекта» Фуко говорит так: «Философия – это совокупность положений и практик… для того, чтобы заботиться о себе и о других так, как это следует делать». Но как это следует делать? Как в ночных барах Сан-Франциско для мужчин или как-то иначе? Самим фактом своего существования Фуко изменил взгляд на философию.
Философия – это сознательное сумасшествие. Фуко сумасшедший. С ума можно сходить по-разному. Проблема Фуко в искренности. У него не было второго плана. Он весь был сосредоточен на первом плане и говорил то, что думал. Говорить то, что ты думаешь – значит отказаться от коммуникаций. Делать то, что ты хочешь – значит иметь проблемы с властью.
В школе Фуко был замкнут. У него не было друзей. Он конфликтовал с учениками. Его видели бегущим с ножом за своим товарищем. Преподаватель однажды застал его в классе лежащим на полу с разодранной бритвой грудью. Фуко впадал в депрессию. Однажды он хотел покончить с собой. Отец показал его психиатру. В 1948 году после второй попытки суицида его осматривал профессор психиатрии. Диагноз, который он поставил, не был выставлен на обозрение. Известно, что Фуко отстаивал право каждого убить себя. В 1979 году он опубликовал статью «Такое простое удовольствие». Самым простым удовольствием он назвал самоубийство. Его поддерживал Делез, который полагал самоубийство неотъемлемым правом человека. Фуко рассказывал о том, как он однажды у себя дома расширял сознание посредством наркотиков. Затем он вышел на улицу. И его сбила машина. В самый критический момент происшествия он вдруг испытал ни с чем несравнимое чувство удовольствия. Это чувство сохранилось в нем навсегда.
Быть искренним можно в чувствах, но нельзя быть искренним с социумом. Социум любит людей лживых, со вторым планом сознания. Мысль Фуко рождалась из чувств. Все, что он делал, он делал всегда со страстью. Нет ни одной книги, которая, по словам Фуко, не выросла бы из его прямого личного опыта, связанного с безумием, психиатрическими лечебницами, болезнями. Кто же приобщил Фуко к философии?
Ипполит
Первоначально Фуко выбрал для себя психологию и патопсихологию. Два года он работал стажером в клинике святой Анны. Психика – это навигация в мире вещей. Она создана эволюцией не для жизни в обществе. Общество ломает психику человека. Вводит ее в мир условностей. Язык – это кнут общества по отношению к человеку.
Приобщил Фуко к философии добродушный поклонник Гегеля, которого звали Жан Ипполит. Он преподавал философию на подготовительных курсах в лицее Генриха IV, находившемся недалеко от Латинского квартала. Фуко было 19 лет. Он готовился к поступлению в Высшую нормальную школу. Фуко слушал лекции Ипполита. Ипполит когда-то слушал лекции Кожева по философии Гегеля. Когда Гегель в Германии писал «Феноменологию духа», на улице грохотали пушки Наполеона. Когда Ипполит переводил «Феноменологию духа» Гегеля, во Франции громыхали немецкие пушки. Гегель, убегая от Наполеона, потерял свои рукописи. Ипполит ни от кого не бегал и ничего не терял. Позднее Фуко скажет, что философски Ипполит находился в плену у Гегеля.
Ипполиту было почти 40 лет. Его занимала тема несчастного сознания, развитая Гегелем. Сознание, говорил Ипполит своим ученикам, всегда несчастно. Почему оно несчастно? Потому что субъективность вообще построена на несовпадении с собой. Это ее недостаток. Она не достигает тождества веры и знания, единства достоверности и истины. Поэтому человек всегда находится между неистинной достоверностью и недостоверной истиной. И не знает, что ему выбрать. В силу такой разорванности сознание человека всегда направлено на что-то вне себя, на мир. Наивное сознание еще не знает об этой своей раздвоенности, а несчастное сознание знает о ней. Какой же мыслится выход из этой ситуации? И Гегель, и Ипполит полагают, что сознание преодолевает двойственность и в конечном счете обнаруживает за разделением единство. Это единство Гегель назовет духом. В тотальности духа человек должен, на его взгляд, раствориться. То есть единство дух приобретает, а человека он при этом теряет. Согласно Ипполиту, сознание, приуроченное к индивиду, никогда не сможет разрешить проблему раздвоенности. Чтобы ее разрешить, сознание нужно отнять у индивида и привязать его к социальному прогрессу.
Фуко это запомнит. Он припишет сознание обществу и будет называть его идеологией. Что это значит? Это означает, что знание Фуко связал с сознанием. Чем больше знания, тем больше у человека сознания. Чем меньше знания, тем у него меньше сознания. Каждому типу знания соответствует свой тип сознания. Между собой эти типы (или эпистемы, как их называл Фуко) никак не связаны. Один тип знания обессмысливает другой тип знания. В терминах Гегеля это будет означать, что каждому человеку нужно преодолеть «в себе бытие», чтобы стать «бытием для себя». Чем же становится сознание, преодолевающее себя? Оно становится интеллектом. Такова, по Ипполиту, судьба всякого трагического сознания. В 1943 году в «Бытии и ничто» Сартр описывает несчастное сознание как сознание гомосексуалиста.
Альтюссер
В Высшей нормальной школе работал еще один сумасшедший профессор. Это был мрачный по своему внешнему виду Альтюссер. Он пять лет просидел в плену в немецком лагере и стал коммунистом. Лагерь разрушил его психику. Иногда ему казалось, что он видит сон. А потом оказывалось, что это был не сон, а явь. Трудно отличить сон от яви. Так, Альтюссер однажды во сне делал массаж шеи своей жене. Потом оказалось, что он ее задушил. Как скажет Фуко, преступник существует до преступления. И даже вне его.
Безумный Альтюссер соблазнил Фуко своими антигуманистическими идеями. Марксизм есть теоретический антигуманизм, - говорил Луи Альтюссер и опубликовал сборник «За Маркса». Быть гуманистом – это моветон. Это значит объяснять мир, исходя из человека. Фуко не хотел объяснять мир, исходя из человека. И стал коммунистом.
В своем антигуманизме он пошел дальше учителя. Полагать, что человек разумен – значит тоже быть гуманистом. Первые гуманисты – это, конечно, греки. Фуко давно бессознательно отказывал человеку в разуме. В этом его поддерживал Лакан, которого, в свою очередь, Альтюссер пригласил на работу в Высшую нормальную школу. Лакан смог соединить структурализм с психоанализом.
Что объединяет структурализм и психоанализ? Их объединяет метод: социальное объяснять социальным, биологическое биологическим. Фуко об этом сказал в «Словах и вещах» так: «Обе науки растворяют человека». По отношению к гуманитарным наукам они, по словам Фуко, являются скорее антинауками. Почему? Потому что они историю индивидов соединяют с бессознательным в культуре, историю культур – с бессознательным в индивидах.
Человек не существует, доказывал Альтюссер. Существуют бессубъектные структуры. Вот Маркс. У Маркса нет людей. У него есть структуры, в которых занимают свои места люди. История – это процесс без субъекта и без цели. Идеология – это не ложное сознание, как полагают многие. Это вообще не сознание. Идеология существует как бессознательное. По сути дела, идеология есть идеологический аппарат.
Альтюссер научил Фуко понимать событие не как пересечение индивидуальных воль, а как дело случая. Идеология была для Альтюссера разновидностью сновидения. И это нравилось Фуко. Нельзя жить в обществе без сновидений. Только в сознании бреда можно требовать отмены идеологии. Нельзя отменить сны. У идеологии нет истории, -скажет Альтюссер, и Фуко с ним согласится.
Порядок дискурса
В 1970 году Фуко возглавил кафедру «Истории систем мысли» в Коллеж де Франс. Коллеж де Франс – это все-таки не Сорбонна. Это как «Вышка» в Москве. Фуко был предназначен не для академической элиты. Он был молод, талантлив. Его успехи раздражали академиков. По средам, когда Фуко читал лекции, в аудиторию на 300 студентов набивалось 500 человек.
Что же интересного сказал Фуко в своей инаугурационной речи «Порядок дискурса», которую прочел при вступлении в должность? Три вещи. Во-первых, он рассказал, как Япония начала прорубать окно в Европу в начале XVII века. Правитель Японии уяснив, что сила Европы в математике, пригласил во дворец английского моряка, чтобы тот его научил математике. Моряк его научил, но сам он был самоучкой, то есть плотником. Этот плотник вместил в себя смысл Европы. Ее смысл быть в поле знания. Математики в Японии появились в XIX веке. Во-вторых, Фуко заметил, что разделение на истину и ложь произошло между Гесиодом и Платоном. Гесиод стал персонификацией мифологического мышления. Платон – научного. Первое объявлялось ложным. Второе истинным. Коллективное сознание переформатировалось в индивидуальное. В-третьих, Фуко заметил различие между городом и деревней, которая называется у него «олигархией». В городе демократия. В нем развивают арифметику, ибо она учит отношениям равенства. В олигархии развивают геометрию, ибо она демонстрирует пропорции в неравенстве.
Забота о себе
Фуко в своих американских лекциях 1983 года, а также в книге «История сексуальности. Том 3: Забота о себе» рассказывает о том, как заботились о себе во втором веке новой эры и ссылается на Лукиана.
Лукиан Самосатский в диалоге «Гермотим, или О выборе философии» передает содержание разговора между учеником стоиков Гермотимом и его другом Ликином. Гермотим идет по одной стороне улицы и что-то бормочет себе под нос, не обращая ни на кого внимания. Его друг идет по другой. Что ты бормочешь, спрашивает Ликин Гермотима? Я, откликнулся Гермотим, пытаюсь понять, как правильно ответить на вопросы учителя философии.
Гермотиму 60 лет. 20 лет он учится философии у стоика. Гермотим отдал ему много денег и почти уже разорился. А ему нужно еще 20 лет, чтобы стать мудрым, как стоик. Но почему ты решил, что именно стоики ведут к истине, а не платоники или эпикурейцы, спросил Ликин Гермотима. Ведь нужно изучить все школы. Да, но на это не хватит и несколько жизней, отвечал ему Гермотим. Не думаешь ли ты, что твой учитель слишком жадный, рассуждал Ликин. Гермотим заплакал и обещал обходить философов стороной, как бешеных собак.
Что говорит нам Фуко? Заботиться о себе никогда не поздно. Для этого мало собственной рефлексии. Для этого нужен учитель-философ, ежедневные психофизические упражнения, медитации, разговоры с собой, непременное ведение дневника и соблюдение диеты.
Антропологический круг
Безумие не невинно. Что же такое безумие? Ответ на этот вопрос мы находим в «Антропологическом круге» Фуко. Суть его такова. Безумие есть не частное дело медиков и психологов. Это вопрос о порочной природе человека вообще. Человек порочен, то есть безумен, изначально. Но затем в дело вмешался социум. Он создал для человека разум. Разум – социальный конструкт, и больше в нем ничего нет. До Ренессанса разум и безумие существовали вместе, как две стороны одной медали. Они существовали в крестьянской жизни. Правда, медаль эта странная. С одной стороны, она как безумие естественная, с другой – она как разум искусственная, сделанная.
В XVII веке рациональное общество, на взгляд Фуко, переделало человека. Оно поместило его в горизонт знания. То есть переселило человека в города и приучила его к работе на фабриках. Разум образованных людей взял и изолировал безумие. Он объявил себя нормой, а безумие – патологией. В философии это сделал Декарт. Человек лишился своих иррациональных корней. А без этих корней он стал набором социальных ролей и функций. Впадая в безумие, говорит Фуко, человек впадает в свою истину. Что это значит? Это означает, что, когда человек в социуме, он показывает себя не таким, какой он есть, а таким, каким его хотят видеть. А вот когда он впадает в безумие, он покидает социум и показывает себя по истине со всеми своими желаниями и страстями. Но психиатры не дремали. Они схватили этого подлинного (порочного) человека и отправили его в лечебницу. Безумие они превратили в психическую болезнь. Социум назвал истиной человека рацио, а его асоциальность – патологией.
В «Антропологическом круге» истории безумия заключен философский гений Фуко. Здесь он пишет: «Безумие – это самая чистая, самая главная и первичная форма процесса, благодаря которому истина человека переходит на уровень объекта и становится доступной научному восприятию. Человек становится природой самого себя лишь в той мере, в какой он способен к безумию. Безумие как стихийный переход к объективности – конститутивный момент становления человека как объекта».
Если этот отрывок перевести на русский язык, то он скажет нам следующее. В начале ничего не было. Было одно безумие, то есть человек еще отсутствовал, а истина его уже присутствовала. Затем она стала объектом и впервые увидела себя. Человек сам по себе не природа. Его природа состоит в том, чтобы быть пределом для всего того, что существует. Человек есть стихийный переход чистой субъективности в чистую объективность. В жизни человека субъективность объективна.
Самая молчаливая и одновременно самая глубокая истина человека лежит в подпочве вещей. Что это за подпочва? Это греза, или галлюцинация, что одно и то же. Галлюцинация принадлежит не человеку. Человек принадлежит галлюцинации. Он отрывает ее от природы и делает своей.
Фуко согласился с тем, что она есть сама раскрывшаяся сущность человека. Эта сущность, говорит он, есть момент совпадения предельной субъективности и иронической объективности, конца концов и абсолютного начала. Иными словами, галлюцинация сознания есть язык конца человека, погружающегося в ночь и начало света, открывшегося на краю этой ночи.
Спор Фуко и Деррида
В 1961 году Фуко написал книгу «История безумия». В 1963 году Деррида, ученик Фуко, выступил с лекцией «Когито и история безумия». В ней он обвинил Фуко в поверхностном прочтении Декарта, а также высказался о бессмысленности его «археологии молчания». Странно, писал Деррида: Фуко пишет историю безумия, но на каком языке? На языке безумия? Нет. Он делает это на языке разума. Но говорить на языке разума о безумии невозможно. Потому что этот язык связан с репрессиями против безумия. Единственное, что может сделать Фуко – это молчать. «Точки опоры, которую выбрал Фуко для своего исследования, не существует…», - написал недавно умерший итальянский историк Карло Гинзбург.
На взгляд Фуко, Декарт выводит безумие за пределы философии. Нет, говорит Деррида, это Фуко выводит разум за пределы философии, ибо его разум – это конструкт и не может быть связан с безумием. Декарт также не выводит безумие за пределы мысли. Декарт идет дальше. Он вводит представление о злокозненном гении, который «два плюс два» может сделать равным «пяти». «Я мыслю» Декарта достигает истины в момент наивысшего безумия. Даже если я абсолютно безумен и мир есть иллюзия - я сомневаюсь, то есть существую.
Десять лет Фуко молчал. Не отвечал Деррида. В 1972 году он публикует статью «Мое тело, эта бумага, этот огонь» как приложение к «Истории безумия». Что он ответил Деррида? Во-первых, что Деррида не историк, а филолог. Во-вторых, что сон – это не безумие, а естественное состояние человека. Разумные люди тоже спят и видят сны. В-третьих, безумец – это всегда для тебя социально чужой. Каждый остался при своем мнении.
Слова и вещи
Поздний Кант пришел к выводу, что философия – это ответ на вопрос, что такое человек. Этот вывод, помимо «Введения в логику», содержится в работе Канта «Антропология с прагматической точки зрения». Фуко решил эту работу перевести на французский язык. В 1963 году перевод был опубликован. Фуко написал также «Введение в антропологию Канта». Эта работа легла в основу его книги «Слова и вещи».
С чем столкнулся Фуко? С антропологическим поворотом в философии Канта. Кант – антрополог. Все, что человек может знать, все, что он должен делать, и все, на что он смеет надеяться, зависит от ответа на вопрос, что есть человек. Но Фуко уже поставил на место человека структуру. Что такое человек? Социальная конструкция. Что ему оставалось делать? Либо присоединиться к антиантропологизму Маркса, Альтюссера, Соссюра и всей западной философии, либо попытаться мыслить по-новому вместе с Кантом. Фуко выбрал первое. Поэтому книга «Слова и вещи» всегда будет напоминать о провале мысли Фуко. О его философской неудаче. В чем она состоит? В речи Фуко, обращенной к тем, кто вообще не желает мыслить без мысли о том, что мыслит именно человек. Мысль – это, вопреки Фуко, не социальный конструкт. Думать – не значит вычислять. Вычисляют машины. Мыслить, то есть приводить в движение образы – означает быть человеком. В книге «Слова и вещи» Фуко превратил человека в маленький холмик в поле знания. Тем самым он не понял главную деконструкцию XXI века: знание не имеет никакого отношения к сознанию. Знание ничего не прибавляет к сознанию.
Антропологический сон
Первая неудача Фуко состоит в том, что он не заметил, чем первая «Критика…» Канта отличается от последующих двух. В «Критике чистого разума» Кант обосновывает возможность научного знания о природе. Для этого знания разум строит свои онтологии. В «Критике практического разума» и «Критике способности суждения» исследуется уже не природа, а то, что человек сам делает из себя. Чтобы отличить то, что человек делает сам, от того, что делает природа, нужно было отличить человека от живого существа. Кант это делает. Как? Он выделяет продуктивную способность воображения человека. У человека есть эта способность. Но больше ее ни у кого нет. Фуко не замечет этой детали. А поскольку он ее не замечает, постольку он не проводит принципиальное отличие человека от животного. И, следовательно, не понимает смысл слова «трансцендентальный». Фуко полагает, что Кант смешивает трансцедентальное с эмпирическим. Но это не Кант смешивает эти понятия, а Фуко не видит различия между человеком и животным и допускает применение слова трансцедентальный к нечеловеческому. Слово «трансцендентальный» означает у Канта только одно: человеку присущий, то есть человеческий способ познания. Но если это человеческий способ познания, то априорное познание характерно только для человека. Носитель его - сознание. У животных нет никакой априорности. И сознание ему не нужно. Ему достаточно психики, встроенной в инстинкт.
Что отсюда следует? То, что Фуко отождествляет сознание и психику. Или, если говорить проще, он отождествляет сознание и мозг. Тем самым он создает видимость понимания человека. В чем эта видимость состоит? Она состоит в том, что Фуко заставляет человека жить в мире вещей, предметов. Но и животные живут в мире вещей, предметов. В чем их различие? Ни в чем. Это Кант, говорит Фуко, придумал какого-то двойника и навязал его человеку. Никакого двойника нет. Нет никакого человеческого способа познания. Никакого априори тоже нет. Тем самым Фуко пропустил одну маленькую философскую деталь. Человек живет не в мире вещей, а в мире образов. И вещи он, человек, воспринимает не так, как животные, не как вещи, а как представления, как образы. Ошибка деятельностного подхода к изучению человека как раз и состоит в замене образа на вещь.
Вторая ошибка Фуко состоит в трактовке смысла слова «априори». Априорными Кант называет пространство и время. Фуко так их и понимает. Если они априорны, то они должны быть и для животных априорны. Фуко полагает, что нет одного пространства для человека, а другого пространства для животного. Это одно пространство. Но Фуко не обратил внимание на то, что Кант отделяет время от пространства, называя его внутренним. Слово «внутреннее» вообще не занимает Фуко. И напрасно. Потому что человек живет во времени, а животное не живет во времени. Оно живет в пространстве. Животному нужен мозг и психика. Человеку нужно сознание. Сознание есть свойство жизни во времени. Психика есть свойство бессознательной жизни в пространстве.
Что предлагает Фуко в «Словах и вещах»? Он говорит так: давайте избавимся от кантовских предрассудков. «Для того, чтобы пробудить мысль от этого сна… нет другого средства, как разрушить до основания весь антропологический ‟четырехугольник”… Попытаться вновь поставить вопрос о границах мышления, вновь связав его, таким образом, с проектом всеобщей критики разума».
Критика разума
Фуко впервые в европейской философии отказал разуму в праве быть универсальной сущностью. С чего начинается книга Фуко «Слова и вещи»? С Борхеса, который цитирует китайскую энциклопедию. Что такое «китайская энциклопедия»? Это голос канувшей в Лету деревни. В нем мы слышим коллективное мышление крестьянина. Чем это мышление отличается от мышления горожанина эпохи Просвещения в Европе? Оно отличатся тем, что в нем нет логики. А почему в нем нет логики? Потому что оно связывает образы, а не вещи. Образы связывает аффект, чувства. А вещи – логика. Крестьянин что-то понимает во внутренней жизни. Горожанин – во внешней. В китайской энциклопедии «животные подразделяются на: а) принадлежащих Императору, б) бальзамированных, в) прирученных, г) молочных поросят, д) сирен, е) сказочных, ж) бродячих собак, з) включенных в настоящую классификацию, и) буйствующих, как в безумии, к) неисчислимых, л) нарисованных очень тонкой кисточкой из верблюжьей шерсти, м) и прочих, н) только что разбивших кувшин, о) издалека кажущихся мухами».
Что открывает эта энциклопедия перед нами? Невозможность для нас мыслить таким крестьянским образом. Она показывает нам предел нашего мышления. Но мы находим этот предел не потому, что заглянули в Китай, а потому что заглянули в сознание крестьянского микросоциума. Если мы посмотрим на классификацию домашних животных у Аристотеля, то мы увидим еще более удивительные вещи. К домашним животным Аристотель отнесет только два существа: осла и человека.
Фуко полагает, что такие классификации возможны только в языке. Но если это так, то тогда язык нужно понимать как мусорную корзину, в которую сбрасываются отходы работы воображаемого. На самом деле в самом по себе языке ничего нет, кроме материи. Все, что в нем появляется, имеет своей причиной соединение языка с воображаемым.
Ворота мысли Фуко
Для того чтобы избавиться от кантовских предрассудков, Фуко нужно было избавиться от человека. Но это избавление он строит как «ворота мысли будущего». Что это за ворота и что это за будущая мысль? В их основании лежит представление о том, что говорит не человек, а язык. Отказаться мыслить человека – это значит мыслить исчезновение человека. А исчезновение человека соотнесено с заботой о языке. Чем больше мы заботимся о языке, тем меньше нас волнует человек. «Человек всегда был фигурой между двумя способами бытия языка…человек построил свой образ в промежутках между двумя фрагментами языка». Теперь, когда появился язык наук о человеке, человек должен вернуться в свое небытие. «Человек, - говорит Фуко, – это изобретение недавнее. И конец его, быть может, недалек». Человек – это объект гуманитарных наук. Если изменятся диспозиции знания, то тогда «можно поручиться – человек исчезнет, как исчезнет лицо, начертанное на прибрежном песке».
Но язык – это всегда, во-первых, мертвый язык, во-вторых, чужой, а, в-третьих, письменный. Лингвист сначала убивает язык, затем его кодифицирует, а потом преподает в школе. Для Соссюра язык социален, речь индивидуальна. Но это значит, что язык мертв, то есть тождественен себе, а речь жива, то есть не тождественна себе. Язык, говорит Фуко, определяет, что нам сказать. Но каждый из нас говорит меньше, чем он может сказать. В языке нет ничего от языка. Мысли в языке от воображения, а не от языка.
Сыр и черви
Если воображаемое соединить с материей пещеры, то получится наскальная живопись. Фуко, видимо, ничего не может сказать об инквизиционном процессе XVI века в Италии. Он молчит о книге Карло Гинзбурга «Сыр и черви. Картина мира одного мельника, жившего в XVI веке». Между тем она вышла в 1976 году и переведена на 26 языков. В ней исследуются материалы суда и рассказывается, как судили мельника Доменико Сканделла, по прозвищу Меноккио. Судили за что? За речи, которые не укладывались в бытовавшую тогда картину мира.
Мельник мыслил конкретно. Он изображал рождение мира, как рождение сыра из молока. Где сыр – там черви. Где рождается мир, там ангелы. Ангелы – это черви. Христос главный червь мира. Какой скрытый язык, какие правила какой эпистемы заставляли его говорить инквизиторам то, что и как он думает? «Я, - говорит Меноккио,- желал нового мира и нового устройства всей жизни, я думал, что церковь идет по неправому пути и хулил ее за роскошество». Это было не мышление, запрограммированное анонимными языковыми структурами Фуко. Это был самобытный гений взорвавшейся галлюцинации. В 1599 году мельника приговорили к сожжению. Исторические априори Фуко, к сожалению, не горят. Его эпистемы не судят и не сжигают. Фуко оторвал язык от носителя языка, и одно это обстоятельство делает все его рассуждения о трех эпистемах в книге «Слова и вещи» бессмысленными.
Историческое априори
Может ли человек построить научное знание о своей жизни в мире образов или, что то же самое, во времени? Конечно, нет. Ему будет мешать внутреннее. Почему оно мешает? Потому что люди могут жить в одном пространстве. Но они могут жить в разное время. Разность времени задается склеиванием разных образов. А что такое внутреннее? Это все то, что состоит из движений сознания и бессознательного. Сознание полагается на факт своего местоимения во времени, бессознательное обходится без места во времени. И сознание, и бессознательное есть движение образов. В одном случае они двигаются к «мы» или к «я», в другом случае они двигаются от «мы» или от «я». Сознание и бессознательное существуют как взаимное отражение зеркал.
Фуко придумал «историческое априори». Что это такое? Это и не опыт, и не априори. Это правила, которые устанавливают, как говорить, о том, чего нет, но что тебе дано. Систему, которая устанавливает, что правильно говорить, а что неправильно, Фуко назвал эпистемой, то есть парадигмой. Фуко забывает сказать, что ум вообще не может создать онтологию знания о субъективности. Ум в человеке нужен не самому человеку, а другому, тому, кто хочет добиться от него послушания. Быть умным – значит, быть умным задним числом. Быть в обществе означает пытаться быть в порядке перед самим собой. Любое знание предваряет ответ на вопрос о том, что есть человек. Сначала мы пытаемся понять, как устроен человек, а затем мы уже пытаемся понять, что мы вообще можем знать.
Фуко этот ход мысли не устраивает. Он хочет исследовать язык вне связи с тем, что говорит человек; труд - вне связи с тем, что трудится человек, и так далее. Фуко обвиняет Канта в том, что он «смешивает эмпирическое и трансцендентальное». В чем эта «смесь» состоит? Она состоит в том, пишет Фуко, что Кант представляет человека, укорененного в природе, как обоснование его собственного конечного бытия. То есть, с одной стороны, человек укоренен в природе, а с другой – в своей самости. Природа эмпирична. Самость трансцедентальна. Трансцендентальное руководит эмпирическим. Эмпирическое подчиняется речи. Получается бред или, как говорит Фуко, антропологический сон, в котором природе снится, что она самость, а самости снится, что она природа. «Таким образом, в этой самой Складке философия вновь погружается в сон - только уже не Догматизма, а Антропологии». Но Фуко не объяснил, что он имеет в виду, говоря о конечности человека. На самом деле он имеет в виду смерть человека. Но конечность в философии означает не смерть, а жизнь во времени. Животные умирают, но они живут в вечности. Что хотят люди, когда они мечтают о бессмертии? Они хотят перестать жить во времени, хотят быть животными. Что мешает человеку быть животным? Сознание. Оно открывает перед человеком ворота смерти.
Человек-двойник
Фуко полагал, что у каждого человека есть заранее данное ему место в языке, из которого он может говорить. Но человек говорит не потому, что у него есть место в языке. Он говорит потому, что у него нет места в мире. Кто имеет место в мире, тот не говорит. Он действует. Человек говорит, потому что его существование лишено сущности. Заполнение бездонного существования связано с тем, что называется ценностями и смыслами. А это означает, что люди живут в одном пространстве с одними геофигурами. Но они живут в разное смысловое время. Если мы попытаемся схватить себя как тело, то тут же обнаружится, что мы не тело, а душа. Если мы попробуем ухватиться за свою душу, то тут же мы увидим в своих руках не душу, а тело. Фуко недоумевает: если человек субъект познания, то как он может быть объектом познания? Как субъект он существует до опыта, как объект он существует внутри опыта. И все это в одно и то же время, в одном и том же отношении. Получается какая-то квантовая суперпозиция.
Фуко уверяет нас, что Кант создал ловушку для всей европейской философии. И он, Фуко, хочет выбраться из этой ловушки. Эта ловушка уже видна в самих словах Канта «прагматическая антропология». Это и не физиология, и не анатомия, и вообще не биология, и не социология. Что же это?
Еще одна неудача Фуко состоит в ответе на этот вопрос. Он полагает, что это набор практик, социальный конструкт. Один молится, другой сеет. Конструкт не сеет и не жнет. Он готовит почву для последующего анализа пересечений знания и власти в «Археологии знания» Фуко.
Красота
У Фуко был свой концепт красоты. Он, как грек, то, что чувствовал, переносил на то, что видел. У него был взгляд скульптора. Его концепт красоты не смогли удовлетворить женщины. Но сам Фуко не хотел, чтобы его рассматривали, как вещь. Он не хотел быть старым и лысым. Поэтому решил побрить голову. Когда у него на шее появились морщины, он стал носить свитер.
Если вещь есть вещь, а рыжий человек есть рыжий человек, то он (Фуко) не есть то, что он есть. Человеческая реальность ускользает от всякого определения. Фуко соглашался с тем, что он есть, чтобы не быть собой. Стакан есть стакан. Ему не надо притворяться бокалом. Тополь есть тополь, а не дуб. Актер, который играет роль Гамлета, не Гамлет. И все это знают. Но почему человек в какой-то момент перестает играть социальную роль и становится своим двойником? Фуко не дает ответа на этот вопрос.
