Виталий ВОЛКОВ. Юрий Вячеславович, сначала я хотел бы поговорить о так называемом искусственном интеллекте (ИИ). На днях прослушал запись яркого немецкого общественного деятеля Кейвана Суфи-Сияваша. Он там очень известен, очень альтернативен и умён. В Германии власти его опасаются. Видимо, не найдя там достойного собеседника среди людей, он беседует с искусственным интеллектом. И вот его разговор с ИИ "Грок-3" об организации "Антифа", действующей сегодня на острие протестов против всего крайне правого или якобы такового в ФРГ, в первую очередь против "Альтернативы для Германии". "Грок-3" отвечал на вопросы Суфи-Сияваша о том, верно ли, что эта левацкая антифашистская организация в начале 1930-х годов действовала совместно с нацистской НСДАП против социал-демократов, которых тогдашние немецкие коммунисты считали социал-фашистами. План коммунистов под руководством Тельмана заключался в том, чтобы сначала уничтожить социал-демократов, а затем разобраться с НСДАП. В 1932 году была создана "Антифашистская акция", то есть та самая "Антифа", и, как утверждается в разговоре Кейвана с машиной, коммунисты и НСДАП проводили совместные акции против социал-демократов, где "Антифа" была задействована. Он задаёт вопрос "Гроку-3", и машина даёт очень толковый, вполне аргументированный ответ, пригодный и для школьника, и для студента. Хорошим языком, методически грамотно и уважительно к собеседнику, постоянно подтверждая обоснованность его вопросов, она рассказывает, к примеру, о совместной акции НСДАП, коммунистов и только что созданной ими боевой организации "Антифа" — о транспортной забастовке 1932 года, которая вошла в историю Германии под названием "Феркерсштрайк". На меня произвело большое впечатление то, насколько развёрнуто и логично "Грок-3" в течение часа давал ответы на вопросы. Сперва я подумал: "Ничего себе, как этот искусственный интеллект мыслит". Потом поймал себя на том, что, возможно, он не мыслит, а это Суфи-Сияваш заранее с ним работал и соответствующим образом его настроил. Поэтому "Грок" подтягивает из интернета хорошие источники, подходящие под взгляды Суфи-Сияваша, и, грубо говоря, пересказывает их. С другой стороны, обычный поисковик "Гугл" сразу выдал мне лапидарную версию, согласно которой всё просто: экстремисты из НСДАП и Коммунистической партии Германии в начале 1930-х совместно свергли демократическое правительство и уничтожили Веймарскую республику. Очевидно, что таковы настройки "Гугла". В связи с этим у меня к вам вопрос: как всё это устроено и можно ли вообще называть это "искусственным интеллектом"? Он думает или ищет? Как он выбирает информацию? Что такое развитие самостоятельного мышления и осознания? И следующий вопрос: а нужно ли сегодня самостоятельное мышление вообще? Если нужно, то для чего?
Юрий ГРОМЫКО, директор Института опережающих исследований им. Е.Л. Шифферса. Первое, что я хотел бы сказать: на примере вашего вопроса видно, насколько из-за англицизации русской речи мы фактически загнаны в положение своеобразных некультурных аборигенов. Даже выражение "искусственный интеллект" — абсолютно неверный, на мой взгляд, перевод английского выражения artificial intelligence. Напомню, что intelligence может обозначать разведку, осведомлённость и определённый тип интеллектуальных услуг. Значение, непосредственно связанное с интеллектом, здесь лишь одно из возможных. Поэтому правильнее говорить об искусственно формируемой осведомлённости. А слово "интеллект" происходит от латинского intellectus, что означает "понимание". Но искусственного понимания быть не может. И на этом сходятся и российские, и зарубежные философы. Кстати, понимание — часто более ценная штука, чем мышление. Потому что за мышлением нередко стоят операция и метод. И ты как бы перекладываешь ответственность за этот продукт на метод. По сути, я взял метод, которому меня учили. Как говорится, бином Ньютона — он и в Африке бином Ньютона. А про понимание так не скажешь. Понимание прорывает меня к личной ответственности. Если я понял, то снова измениться, стать непонимающим, уже не могу. Поэтому искусственного понимания быть не может. А дальше возникает сложная вещь. Мне предоставляют искусственно скомбинированные тексты. И основной вопрос — как я, обладающий пониманием, с этими искусственными текстами работаю? Есть две принципиально разные стратегии. Первая — использовать настроенный мной или кем-то другим искусственный интеллект. Именно это, как вы правильно сказали, явно делал уважаемый автор, готовя интервью с "Гроком-3". Он его целенаправленно настраивал. В результате эта работа сводится к тому, что ИИ подлаживается к вам. Он даже даёт оценки вопросов, как вы правильно отметили. Это очень важно. И фактически мы попадаем опять в искусственный пузырь тех представлений, которые у нас и так есть и в рамках которых мы остаёмся. ИИ тут — как подтверждение того, какой я умный, как я всё правильно понял. Единственная, на мой взгляд, творческая работа с ним — это доводить его до ситуации, в которой он будет с вами жёстко не соглашаться или говорить, что он ничего на эту тему сказать не может. Это означает, что вы действительно вышли в зону, где вы формулируете и создаёте новое знание.
Теперь конкретно: в приведённом вами примере вопрос, остающийся до сих пор принципиально сложным, — это дефиниция фашизма.
На определённом этапе немецкие коммунисты, имея собственную трактовку этого явления, могли путать политических игроков и тех, кто действительно перешёл к фашистскому стилю и методу действий. Для меня наиболее правильное определение фашизма включает две составляющие. Первая: фашизм всегда представляет собой инструмент крупной финансовой олигархии, которая для достижения своих целей формирует специального субъекта, готового на любые действия, вплоть до уничтожения людей. Чтобы определить, являлись ли национал-социалисты Германии того периода фашистами, следовало хорошо знать формы связи действующих лиц с крупнейшими представителями американского капитала. Ни для кого не секрет, что Рокфеллер и дед Буша, Прескотт Буш, были среди тех, кто на определённом этапе финансировал национал-социализм. До какого-то момента финансовая олигархия присматривалась, какой из субъектов в тогдашней Германии в наибольшей степени склонен к решительным действиям.
Вторая составляющая: такие решительные действия всегда являются попыткой предельно упростить решение чрезвычайно сложного вопроса. Это подводит нас ко второй теме: почему сегодняшняя ставка на гонку за искусственным интеллектом как за средством мирового господства может выступать новой формой фашизма — так называемым технофашизмом. Кстати, мне ближе то определение этого явления, которым вы часто оперируете, — дата-фашизм или алгоритмический фашизм.
Мы видим, как быстро развивающийся инструмент решения задач в разных отраслях — с заменой человеческого труда "мёртвым трудом" алгоритмов — превращается в универсальный способ, отметающий все остальные варианты.
Чтобы показать упрощённость такого подхода, достаточно сопоставить его с тем, что делает Китай. Появилась нейросеть "Кими К2" — новый тип искусственного интеллекта после "Дипсика", который по ряду параметров превосходит американские платформы. Но для Китая нейросеть встроена в энергетику, автоматизированный транспорт и системы связи. Прежде всего речь идёт о телекоммуникациях 6G, которые активно запускаются и подчинены задачам роботизированных производств и сложных транспортных перемещений. Токенизация здесь понимается как расчёт количества операций, выполняемых большой языковой моделью. Далее токенизацию связывают с энергетическими затратами на решение любых задач: создание турбин, управление транспортом и так далее. Так возникает идея энерготранспортной расчётной единицы, независимой от доллара, поскольку в её основе лежат вычислительные и энергетические затраты и реально выполненная работа. Я здесь вспоминаю известную разработку Побиска Кузнецова — энергорубль, где стоимость самой расчётной единицы, рубля или доллара, соотносилась со стоимостью киловатт-часа, затраченного на выполнение работы. В условиях российской рыночной экономики этот подход долго представляли как несусветную чушь: как можно вводить подобные расчёты на рынке, где люди договариваются посредством контрактов?
Китай же показывает, как это можно сделать, создавая своеобразный "энергоюань". Важно определить, как формируется стоимость продуктов, потенциально востребованных на мировых рынках, с учётом затрат электроэнергии, транспортных перемещений, роботизированных систем и вычислений БЯМ — больших языковых моделей. То есть БЯМ встраиваются в сложнейшую мультиинфраструктуру. Почему я употребляю это тяжёлое слово, которое будто камнем бьёт по голове? Потому что речь идёт о переходе к иначе организованной экономике. Энергетика, транспорт, связь и вычисления вступают в сложные переплетения. Мы обнаруживаем, что энергетика определяет устройство беспилотного транспорта и стоимость вычислений. В США в связи с этим начинается новый подъём ядерной энергетики. "Гугл" и "Амазон" рассматривают создание собственных ядерных энергетических мощностей. После аварии на Фукусиме атомная отрасль подвергалась жёсткой критике; сегодня же снова говорят о ренессансе ядерной энергетики. Или взять идею Маска о том, что вычислительные мощности следует выносить в космос. Почему? Потому что нужно охлаждать мощнейшие компьютеры. В этих условиях вместо обсуждения инфраструктурного проекта, который преобразует общество и создаёт новые города и поселения, из общего комплекса вырывают одну сложную и действительно новую область — искусственный интеллект — и превращают её в особый инструмент мирового господства. Это опасная обоюдоострая вещь. То есть я подхожу к последней части вашего вопроса.
Эта обоюдоострая вещь работает сразу в двух плоскостях, что очевидно из манифеста "Палантира" и деятельности всей группы технократов из Кремниевой долины, работающих с нейросетями, с ИИ. С одной стороны, они начинают обсуждать мировую архитектуру искусственной осведомлённости, которая работает по прямому заказу Пентагона и ЦРУ. С другой стороны, речь идёт о подчинении обывателя во всех его потребностях и действиях, о превращении его в биоробота. Как говорил учёный из Массачусетского технологического института Джошуа Тененбаум, проблема не в том, мощнее ли искусственный интеллект человеческого мышления: они несопоставимы. Проблема в другом — захочет ли человек уподобиться машине, рутинизироваться и примитивизироваться до заданных алгоритмов, основанных на старой, мёртвой информации. В этом и состоит главный соблазн. "Палантир" же одновременно действует в обеих плоскостях.
Миф о том, что всеобщая информационная осведомлённость делает человеческое мышление ненужным, запускается для того, чтобы огромные массы людей перестали пользоваться собственным пониманием. Оно начинается с проблематизации — выхода в область, где нет чётко установленного знания, где существуют парадоксы, противоречия и антиномии, несовместимые утверждения. Именно там проявляются творческое человеческое мышление, спонтанность сознания и способность впервые увидеть новое на стыке несоединимого. На мой взгляд, это и есть жизненно важное творчество. Религиозный аспект не менее важен: добровольное уничтожение человеком собственной способности к воображению и пониманию представляется мне бесовским замыслом, современной формой Великого инквизитора. У человека отнимают свободу — именно то, что, как показал Достоевский в легенде о Великом инквизиторе, мучает его больше всего.
Виталий ВОЛКОВ. То есть некий субъект, условный Карп — Тиль и "Палантир", избавляет человека от того, что его больше всего мучает. В условиях неопределённости человек должен сам принимать решения и понимать, для чего ему нужна свобода. Ну а зачем? Если человек живёт в мире вычислимых алгоритмов, а система постоянно подсказывает ему следующее желание и говорит, чего он хочет, зачем ему свобода (или, по-русски, воля), требующая самостоятельного действия?
Юрий ГРОМЫКО. Зачем постоянно заново выстраивать себя, испытывать недовольство собой и выходить на предел собственных возможностей? В отрегулированном, комфортном мире система заранее знает, какой будет следующая группа желаний. Здесь важно, что в так называемую "Пэйпал"-мафию, помимо Алекса Карпа — автора книги о технологической республике и одного из идеологов "Палантира", — входит Питер Тиль с его лекциями об Антихристе. И здесь момент с Великим инквизитором начинает звучать во всеуслышание. Грубо говоря, Питер Тиль утверждает: те, кто может, — и в этом смысле здесь проявляется определённый тип ницшеанства, — должны перестать бояться встать на позиции сверхсилы и сверхвласти и определять, как управлять миром. Далее, на мой взгляд, совершенно не случайно Тиль указывает, что философом, больше всего на него повлиявшим, был Рене Жирар с его известной книгой "Козёл отпущения" и теорией подражания — мимесиса. Согласно Жирару, человек развивается через подражание и не обладает полностью собственными желаниями (на мой взгляд, это колоссальная ошибка: маленький ребёнок действительно подражает взрослому, но подражание для него одновременно является формой коммуникации — ребёнок не только копирует, но и что-то выражает; это взрослый может не заметить такого выражения и решить, что ребёнок просто тупо ему подражает). Из этой теории выводится важнейшее утверждение: человек не знает, чего хочет, поэтому кто-то другой может решить за него, чего ему следует хотеть. Питер Тиль предлагает воспринимать размышления Рене Жирара не как пустую философию, а как практически применимую модель. Он спрашивает: как мы организовали "Пэйпал"? Если человек повторяет чужие желания, следующим шагом становится конкуренция: почему у другого новее автомобиль и дороже одежда? Так человек попадает в постоянные конфликты, индивидуальную борьбу и соперничество. По словам Тиля, в "Пэйпал" эту проблему решили очень просто. Там старались устроить работу так, чтобы задачи сотрудников не пересекались и не повторялись. Для каждого выстраивалась отдельная траектория, исключавшая прямое уподобление другому и конкуренцию. Помимо уже выполненных задач человеку на годы вперёд рисовали дальнейший путь развития и обогащения.
Виталий ВОЛКОВ. На первый взгляд, вполне творческая задумка…
Юрий ГРОМЫКО. На мой взгляд, она трансформировалась в ницшеанский проект личной сверхвласти: почему я не могу встать над ЦРУ и НАТО и предлагать решения, позволяющие похищать или убивать любого президента посредством интегрированной экосистемы? А у слабого, обычного человека почему не могу забрать свободу? Зачем ему мучиться? Для него заранее выстроят удобные варианты. Наиболее способные будут двигаться вперёд, а остальные останутся в сомнениях и неврозах.
Виталий ВОЛКОВ. Обобщённый манифест "Палантира" содержит утверждение, что не все культуры равноценны: некоторые менее важны, менее креативны с точки зрения способности осуществлять технологическое развитие и ему соответствовать. А те, которые не удовлетворяют этому критерию, могут быть исключены из списка достойных существовать.
Юрий ГРОМЫКО. Именно это придаёт проекту антропологический и религиозный характер и напоминает логику Геббельса. Здесь вспоминается точка зрения русского философа Владимира Соловьёва: ценность культуры определяется её вкладом в преодоление смерти. Все культуры решают эту задачу — через культ предков, представления о продолжении жизни и иные способы сохранения человеческого существования. И в этом смысле считать какие-либо культуры менее развитыми и менее успешными — например, Корею или ту же Россию, — это преступление. Но сам переход к такому мышлению означает, что авторы манифеста говорят с позиции эго-культуры. Они и сами утверждают, что единственная культура, с позиции которой надо оценивать все остальные, — это предпринимательская культура Америки. Они выделяют ключевой момент её 250-летней истории: это единственная страна, где человек имеет возможность моментально совершить финансовый скачок, не будучи ограниченным сословными привилегиями и связями. И действительно, в Америке такая возможность есть. Но чудовищно вставать на позиции эго-культуры, не понимая ценностей, в том числе даже неосознаваемых, существующих в других культурах. Именно это закладывает линию мирового господства и пренебрежения другими, иначе устроенными человеческими ценностями.
Виталий ВОЛКОВ. Питер Тиль, насколько я понимаю, одержим идеей бессмертия. И это важная составляющая дата-фашизма. Но в том, что я называю укронацизмом, тоже присутствует связанная с оккультизмом идея вечной смерти как своеобразного бессмертия. И я хотел бы вывести наш разговор к мысли о неслучайном соединении условного манифеста "Палантира" с укронацизмом, который для меня является крайней точкой античеловеческого в человеческом. Но начать хотел бы с другого вопроса. С одной стороны, особый "народец", от цифровых кочевников до людей типа Билла Гейтса, — это условные космополиты. То есть им всё равно, где находиться. С другой стороны, манифест "Палантира" представляет собой апологетику именно Америки. И если речь идёт о технофашизме, дата-фашизме, то я назвал бы его расизмом нового типа — технорасизмом, поскольку здесь, грубо говоря, ранжируются культуры. Это не о расах с генетической точки зрения, но это расизм. И Япония, и Германия в манифесте "Палантира" выделены не случайно. Это привязка к определённой культуре, среде, стране или группе стран, которые дают возможность для проявления в том числе технического гения. Я так понимаю, что для Тиля и Карпа определяющим является вопрос: даёт ли культура технический прогресс и инновационные решения, или нет. Вот Иран, с точки зрения их технологического идеала, не даёт. Возраст и глубина иранской культуры в этой логике будто бы не имеют значения, хотя Иран действительно предлагает своеобразные и системные решения на разных уровнях, в том числе в создании устойчивой, взаимозаменяемой, мозаичной системы управления во время войны. Здесь проявляется зрелость его культуры. И возникает следующий вопрос: манифест "Палантира" — это космополитический фашизм, фашизм космополитов, или всё же, как его логическое продолжение, это фашизм, привязанный к определённой государственной, территориальной и культурной среде? Более того, "Палантиру", насколько я понимаю, предшествовала или параллельно с ним развивалась система, применённая в ходе первых выборов Трампа: профилирование по человеческим типам, сведение сложных человеческих и социальных организмов в определённые потоки и группы и работа с ними. То есть технология переидентификации и канализации группового сознания, когда большие группы должны проголосовать по собственному желанию так, а не иначе. Да, изменение идентификации больших масс происходило и раньше в истории. Когда смешивались народы, этот процесс тоже шёл, но постепенно, медленно. Да, после Второй мировой войны в Германии была проведена денацификация, и там переидентификация осуществлялась гораздо быстрее. Это привело к созданию нынешнего типа человека, который, сохраняя немецкие особенности, стал совершенно другим — "гутменшем", что сделало возможным переход к новой финансовой и политической среде и иному капиталу, — этот переход я называю "зелёным фашизмом". Возможно, именно эта среда определяет движение "зелёного фашизма" к дата-фашизму и управляет им, в том числе с помощью технологий быстрой переидентификации и воздействия на массы, при которых слабые культуры и человеческие общности должны уйти, а технологически способные — встроиться в эту среду и остаться. И эти технологии как раз крайне агрессивно предлагают организаторы "Палантира" как инструмент геополитического и геоэкономического влияния. В какой мере вы с этим готовы согласиться?
Юрий ГРОМЫКО. Действительно, речь о самой сути происходящего в мире. Переход от цифровых кочевников и цифровых космополитов к особой роли государства фашистского типа, или государства-хищника, как пишут американские авторы, не любящие Трампа, определяется тем, что Америка на самом деле ослабла. Это колоссально важный момент. Космополитизм определялся не столько тем, что человек, обладающий цифровыми технологиями, может жить где угодно — например, в забытой богом деревне Рязанской области, оставаясь другом Билла Гейтса, — сколько возможностью получать деньги из другой точки пространства. Для существования цифрового космополитизма нужен распределённый капитал и возможность его перемещения. Неслучайно одно из интересных исследований голландского учёного Кейса ван дер Пейла посвящено американизации германского капитала после денацификации. Крупнейшие представители германского капитала перевели значительную часть финансовых активов в США. Сегодня ситуация меняется: при огромной задолженности невозможно бесконечно зарабатывать только на ренте капитала. Леонид Крутаков написал интересную книгу о нефти в XX веке. В его трактовке важнейшим достижением Рокфеллера было понимание нефти как ключевого объекта вложений, обеспечивающего рост капитала. Позднее таким активом стал весь нефтегазовый комплекс. Сегодня эта модель схлопывается: источником планетарной стоимости становится уже не нефть, а мультиинфраструктура, что показывает Китай.
На долларе перестали зарабатывать так, как раньше. И самое важное: Америка перестаёт быть катехоном. Я считаю, что до определённого момента мир от глобального терроризма удерживала биполярная система Советского Союза и США. В условиях этой биполярности выход к независимому глобальному терроризму был практически невозможен. После развала Советского Союза вложения в Афганистан и создание соответствующих групп привели к тому, что терроризм стал мировым явлением. Биполярности больше не было. Затем наступил период, когда Америка оставалась единственным удерживающим центром. Отсюда теория Вадима Цымбурского об "Острове Россия", которую я считаю очень правильной. Цымбурский тогда высказывал мысль, которая могла показаться русскому патриоту странной: самым страшным сценарием был бы немедленный развал Америки, потому что удерживать весь распочковавшийся терроризм было бы некому. Разрозненные группы бывших разведчиков распавшегося СССР, Западной и Восточной Германии зарабатывали в том числе на террористических акциях, выступая операторами; возникало бесконечное количество преступных групп и трафиков. Но Америка всё же выполняла определённую сдерживающую роль. А сегодня чисто силовым образом контролировать мир невозможно: это требует огромных затрат. Его можно сохранять в равновесии, одновременно создавая "идеологическую" платформу. Американская платформа, которой 250 лет, — индивидуальные права человека — являлась идеологическим оружием против Советского Союза и основной формой распространения влияния. Но эта идеология, основанная на англосаксонском стремлении разрезать любую полиэтничную страну на моноэтничные группы, исчерпала себя, в частности потому, что она подрывает идею коллективных прав. Это отчётливо проявилось в Югославии. Сегодня созидательная мощь США в мировом и международном плане подорвана. Один путь — отказаться от гегемонии и сосредоточиться на собственных многочисленных задачах. Другой — перейти к утверждению супрематии и унилатеральности чисто силовыми методами, превращая технологическое опережение в инструмент принуждения.
Этот силовой фактор связан с искусственным интеллектом. С одной стороны, цифровая осведомлённость позволяет быстро выполнять вычисления и видеть общую картину. С другой — возникает более сложный вопрос искусственного переформатирования человека, вторжения в его идентификационные матрицы. Поэтому главный вопрос касается уже цивилизационных технологий и самой цивилизации. Разговоров только об инновационных технологиях становится недостаточно. "Палантир" интересен мне прежде всего как вызов думающим людям всего мира. Его идеологи фактически спрашивают: неужели вклад Америки в мировой порядок и её цивилизационная технология исчерпываются приложениями для "Айфона"? Этот вопрос можно поднять до уровня философии Соловьёва. Какой вклад эта цивилизация вносит в развитие всего человечества, что́ она предъявляет и осуществляет? С этой точки зрения понятно, что план ГОЭЛРО был цивилизационной технологией. Формула "социализм — это советская власть плюс электрификация всей страны" сохраняет значение. Сегодня, в условиях цифрового юаня и мультиинфраструктуры, эта формула может быть серьёзно уточнена, в том числе применительно к России. Эта логика никуда не исчезла. Второй пример цивилизационной технологии — российский атомный проект, сохраняющий огромную демократизирующую мощь. Благодаря советским наработкам российские инженеры открывают другим странам окно на новый уровень развития. Вспоминается фильм "Начальник Чукотки", где герой привозит дирижабли, чтобы чукчи увидели, как они летают. Чукчи в ужасе на всё это смотрят, а купчишка из старых, который этим руководил, молится: "Усмири его, Господи, дурака: дирижабли сюда натащил". Но это и есть цивилизационная русская логика, при которой все народы открыты для следующего рывка. Другое дело, что это всегда сложный эволюционный путь: нет технологии, которая несла бы только благо. Возьмём хотя бы письмо — это известный вопрос, который обсуждал Платон: письмо и чтение убили рапсодов, то есть людей, способных удерживать в памяти огромные объёмы мифов и знаний.
Я встречал таких людей у хантов. По определённым параметрам они действительно сверхлюди по сравнению с нами. По количеству прочитанного нам кажется, что сверхлюди — мы, но по объёмам знаний, которыми владеет хантыйский или мансийский шаман, сверхлюди, конечно, они: они знают биографии родов, их происхождение, сложные системы счёта и так далее. Здесь возникает важный вопрос, который остро чувствовала русская философия. Константин Леонтьев и Павел Флоренский писали: "Да, мы всё понимаем про железные дороги, но какая же это мерзость с точки зрения разрушения исходной традиционной жизни".
Подобным образом можно говорить и о газетах, порождённых новой информационной эпохой. Чехов, однако, находит возможность примирения: поезда и газеты меняют жизнь провинциальной России, хотя одновременно поднимают на поверхность массу дряни. За этим стоит сложнейший вопрос самоидентификации и её естественных механизмов. Американский плавильный котёл и евразийская Россия — со сложными связями русского народа с финно-уграми, тюрками, персами и таджиками — представляют собой разные модели длительного переплетения культур, которое включает установление духовно-ценностных иерархий и даже своеобразное "перекрещивание богов". Екатерина II, например, входила в символические пантеоны ислама и буддизма и была объявлена Белой Тарой. Государство в такой модели должно не нести народу гибель, а включать его в имперское целое и обеспечивать историческое продолжение. Американская идея плавильного котла больше не работает, поэтому США и обращались к мультикультурализму, где Америка становится полем преемственности мигрантов, где возникают субкультуры материковых культур, изменённые американской прививкой. В Калифорнии я встречал детские сады и школы, где учились китайские американцы, русские американцы, условно "американские американцы", индейские американцы. Но такой проект очень затратен и сложен. Его мог по-своему решать Советский Союз, где существовали специальные программы обучения на национальных языках, хантыйские буквари и считалось, что все языки должны воспроизводиться, а дополнительно к ним — русский язык. Это чрезвычайно сложная программа: в Советском Союзе она кое-где буксовала, а кое-где приносила огромные результаты. Такая модель предполагает, что государственная имперская культура впускает в своё лоно другие культуры, обеспечивает их представителям доступ к любым должностям и одновременно сохраняет механизмы их воспроизводства.
В этом смысле "Палантир" можно рассматривать как ответ на кризис мультикультуралистской концепции США.
Виталий ВОЛКОВ. И всё-таки, пока «мы» говорим о Леонтьеве, Чехове и Соловьёве, «они» развивают «Палантир». Важно помнить: процессы переидентификации в эпоху русских классиков шли сравнительно медленно. А сегодня нет и Советского Союза, способного поддерживать подобную сложную систему. А «Палантир» есть, и есть системы профилирования. У структур, стоящих за дата-фашизмом и техно-расизмом, есть понимание того, о чём вы говорили применительно к англосаксам: как разрушать и моделировать, как создавать группы, которые затем будут действовать должным образом и станут авангардом необходимого им фашизма. Укронацизм, на мой взгляд, — зримое проявление этого процесса. Пока мы размышляли о Соловьёве, мы как будто его пропустили, как боксёр, расслабившись, пропускает мощный удар. Впрочем, мы с вами не пропустили, потому что давно и публично обращали внимание на консциентальное оружие, а это — именно оно...
Юрий ГРОМЫКО. Вы правы, именно об этом я пытаюсь докричаться до власти. Более того, в своё время я делал в Киеве доклад на эту тему, и Киев меня удивительным образом понял. Мне сказали: «Юрий Вячеславович, мы, честно говоря, считали вас очень абстрактным философом и ничего не могли понять в вашей методологии, кроме замечательной работы «Почему методологи проиграли перестройку», а тут — поняли». Там мне стало ясно, что в Киеве как раз находились люди, занимающиеся переидентификацией. Грубо говоря, на мою лекцию у них возник кожный рефлекс: они обмыслили это не только умом, у них, образно говоря, зашевелились волосы и пошли мурашки. А было это в 2002-м или 2003-м...
Виталий ВОЛКОВ. Да, тогда на гребне волны шли условные космополиты, типа адептов Билла Гейтса. А сейчас Тиль, немец американский, предлагает определённое решение по вивисекции культур, а его ближайший сподвижник Карп едет в Киев и, я так понимаю, там находят не просто рынок для систем определения целей для ракет и беспилотников, а находят тех, кто в идеологии и платформе «Палантира» видит ворота в структуру мирового господства на определённых ролях. И, если в Киеве у них уже тогда при словах о переидентификации «зашевелились волосы», значит, соответствующие модули подходят друг к другу. Но как сюда монтируется «модуль Тиля» о достижении личного прижизненного бессмертия? Он хочет технологически обеспечить личное бессмертие и при этом оставить функциональной ту небольшую долю человечества, которое способно в его парадигме существовать? Где здесь точка соприкосновения с укронацизмом, который для меня глубоко связан, с одной стороны, с идеей оккультного преодоления личной смерти, а с другой — сам является смертью?
Юрий ГРОМЫКО. Ну конечно. Смертью человеческого.
Виталий ВОЛКОВ. У украинства есть особенность, которая не удаляется технологиями переидентификации: сожгу свой дом, чтобы у соседа вишню пожгло. Эта особенность была подмечена ещё классиками литературы, и вот мы её наблюдаем — жгут свой дом, себя, но только чтобы у нас не только вишню, конечно, но хоть что-то заметное пожгло. Это связано с тем, что в украинстве заложена определённая внутренняя сила и структура, которая позволяет им соединяться с высокотехнологичным вроде бы замыслом, оставаясь на нижайшем уровне архаичности.
Юрий ГРОМЫКО. На мой взгляд, это очень простая вещь, потому что матёрый технологизм любого уровня направлен на то, чтобы исключить фактор антропологии, которая не машинизирована, и которая затрагивает совсем другую, в общем-то, духовную культуру. Русских всегда интересовало, как сделать так, чтобы технология решала определённые духовные задачи. А технологизм, отделённый от человека, очень удобно помещается в матрицу совершенно иной, оккультной, как вы правильно сказали, антропологии, где расцветает миф фашизма. Он заключается в том, что дух почвы и крови национальных героев возвращается (то есть в этом отношении почти что буддизм), человек возвращается в духе героя. Отсюда эти страшные культы, где разрушается литургия, эти странные служения. Моно-технологическому подходу — железу без человека, сознания и духа — совершенно не важно, какая псевдо-антропологическая прививка будет к нему присоединена. Его легко перенесут в Японию и наложат на определённые культы вокруг синтоизма и буддизма. В этом сила оторванного, голого технологизма. При этом вопрос серьёзного преодоления смерти — не личного сохранения, которое является фикцией при всех криогенных технологиях, а развития жизни, создания технологий продления жизни для всех, решения вопросов жизни в космосе, создания живого и сверхживого — был предметом русской науки. Это и коацерваты Опарина, и последующие разработки, и замечательные работы школы Галимова о том, где искать истоки жизни во Вселенной и с чем они связаны. Если сравнить эти программы с сегодняшней программой личного бессмертия Тиля, последняя выглядит смешно по масштабу. До настоящего прорыва пройдут, по меньшей мере, десятилетия, а возможно, столетие. Значит, умереть ему всё равно придётся, и он встретится со смертью. Возникнут страшные религиозные вопросы: ради чего он жил, и кто он такой? Для него это способ уйти от таких вопросов. К этому особенно склонны некоторые версии протестантизма и различные оккультные течения. Не случайно за действиями Трампа, в связке с которым находится Тиль, стоят евангелики — евангелические христиане. Они верят, что, когда Израиль полностью восстановится на определённых территориях и осуществится цикл, описанный в Ветхом Завете, на месте Аль-Аксы нужно будет построить Третий храм. Для этого Аль-Аксу следует разрушить. Тогда, согласно вере евангеликов, явится Иисус Христос, а для части иудейских мессианистов — Мессия. Это противостоит и традиционному сионизму, и Католической церкви. (Поэтому Папа должен быть обеспокоен этим проектом). Евангелики — это не просто небольшая ересь, а десятки миллионов американцев, огромная питающая среда, с которой Трамп активно играет на правом фланге.
Здесь возникает вопрос: что такое вера? Если говорить словами, приписываемыми Тертуллиану, вера — это «обличение вещей невидимых». И действительно, некий невидимый проект, который витает над происходящим, даёт огромную энергию. Отсюда возникает вопрос: почему в рамках такой веры не пойти на крайние технологические меры? Далее возникает простая схема: по ницшеанской теории нужно разделить героев и охлос — скот. Скоту предназначено одно: его надо переидентифицировать и загнать в определённое стойло. Какая-то часть национальной элиты пусть занимается ересью возрождения духа героев, если это ложится на псевдогосударственность, разрушенную или отсутствующую историю государственности этих украинских деревень и их разобщённость. На хуторянство. Возникает удобная коробочка — переидентификационный конструктор, о котором Вы не раз писали. В нём есть очень престижная составляющая: «Мы с вами носители прогресса, обсуждаем не мушкеты и не пустяки, а будущее человечества, где всё будут определять вычислительные машины. Хотите — добавляйте сюда Маркса, сплошные роботизированные фабрики; смотрите, у нас всё это уже есть». Затем добавляется небольшая антропологическая деталь: что делать с человеком? Ответ тоже готов — все делятся на героев и стадо, и со стадом поступают понятным образом. Стадо играет в дурную электоральную демократию, которая, по словам самого Трампа, в Америке абсолютно отстала. Но ему помогут: есть технические средства, позволяющие «правильно» выбирать. У кого-то может быть другая вера или ересь, но в главном они сойдутся на этом проекте. А мы пробуждаем Германию, сдерживаем Россию; затем то же будет сделано с Японией и Тайванем применительно к Китаю. Возникает ясный геополитический проект продолжения американского господства и унилатерализма при переделке косного человеческого материала. Здесь есть ещё одна важная грань: троцкисты, разгромленные Сталиным, также стояли на позиции, что человеческий материал надо переделывать, что сам по себе он ничто и дрянь. И сейчас в описанной среде присутствует немало бывших троцкистов, увлечённых мировыми проектами. Интересен сам переход слоя, традиционно связанного с Демократической партией, к республиканцам и Трампу. Старое партийное деление закончилось и больше не работает: возник совершенно новый политический замес. Поэтому и появляется ощущение, что сейчас нельзя ограничиваться только разговорами о Чехове, Соловьёве и Флоренском.
Виталий ВОЛКОВ. Я не предлагаю отложить Чехова: для нас это невозможно, это означало бы смерть нашей идентичности. Но процессы, происходящие у нас, крайне медленны. Мой родственник работает в компании, занимающейся важными вопросами, связанными с экономикой и с логистикой, и говорит, что принятие решений идёт чрезвычайно медленно. Во время войны это — серьёзная проблема. Причина не только в косности людей: у них развитое мышление, но всё равно каждый раз возникает вопрос — надо или не надо рискнуть? С одной стороны, это ответственность личного выбора, которая далеко не всегда поощряется; с другой — это тогда передача выбора звену очень высокой позиции, что, конечно, замедляет процесс. Между тем беспилотники летят на города юга России, Центральной России, Сибири, на Петербург, на Москву. В каком-то смысле это даже многими воспринимается как полезная встряска, чтобы и Москва немного подтянулась к тем городам, где считают, что в столице одни «Патрики». Как сказал мне один человек, пора перестать жить на жиру и ходить в «Кофеманию», пора поджаться. Как, по-вашему, совместить Чехова и Соловьёва с реалиями сегодняшней войны? Что мы можем противопоставить «Палантиру», совмещённому с украинским нацизмом?
Юрий ГРОМЫКО. Главная российская проблема в данном контексте — скорость принятия стратегических решений на государственном уровне. Государственная жизнь пронизана пиаром: человек, замышляющий проект, прежде всего думает, как через месяц, максимум через три, сможет о нём отчитаться. При этом контрольные функции государства фактически провалены. Если условно сравнивать нынешнее руководство и Сталина, основной дефицит заключается не только в стратегическом видении, хотя и здесь есть проблема, а прежде всего в контроле исполнения. Иосиф Виссарионович контролировал выполнение решений — со всеми известными издержками этого способа. Сегодня же возникает ощущение, что пространство заполнено пиаром и можно безнаказанно сообщать что угодно. Но это связано и с тем, что нужен совсем другой метод принятия стратегических решений. Вокруг тех, кто решится быстро принимать и разрабатывать такие решения, надо создавать соответствующую среду поддержки. В контексте беспилотников ключевым является вопрос о фигуре генерального конструктора во власти. Постепенно, в том числе благодаря «Палантиру», Украина приходит к пониманию: дело не только в создании ракет, беспилотников, сенсоров, систем связи или систем РЭБ, подавляющих каналы связи, а в проектировании целостных систем. Наш опережающий ответ, в том числе, на основе российской науки, — создание мульти-инфраструктуры обороны и нападения.
О чём идёт речь? Модельный вариант — не просто столкновение стаи атакующих дронов с охранной стаей наших систем и «панцирем» наших дронов. Это как минимум трёхуровневая волна, где надо проектировать саму воздушную среду, включая системы искусственного интеллекта, весь набор сенсоров, спутниковую и другие виды связи, а также средства подавления каналов. Это огромная расчётная задача, вполне заслуживающая внимания настоящего генерального конструктора. Россия всегда двигалась так в периоды больших испытаний, в том числе, во время Великой Отечественной войны. Так было с «Катюшей», которую не признавали люди, совершенствовавшие пулемёты. Но сколько ни совершенствуй отдельный дрон, без проектирования оборонной мульти-инфраструктуры нужные задачи не решить. Это совсем другой принцип.
Китай активно осваивает этот принцип прежде всего в гражданских сферах; для военных разработок ему нужны полигоны и практический опыт. Это могло бы стать предметом серьёзного разговора с китайскими партнёрами. Китайские стратеги понимают: в треугольнике Россия — Китай — США вытеснение России в зону тяжёлых проблем создаёт условия для последующего удара по Китаю. С этой точки зрения, конечно, принципиальная и важнейшая вещь — это отказ от навязанной американской схемы, которая хороша для Америки: сначала прототип, потом венчурный капитал в «долине смерти», а только потом масштабирование. Русские всегда двигаются иначе. Они двигаются от сверхзадачи.
Как должна быть устроена отрасль, производящая мультисистемы безопасности для определённой пространственной среды? Как само пространство должно стать предметом расчёта? Какие программные агенты эмерджентного искусственного интеллекта должны быть созданы, чтобы через систему конфликтов перебрасывать ресурс в нужную точку? Я знаю десятки людей, занимающихся разными частями этого вопроса.
Нужен государственный заказ на конструирование целостных систем. Я насчитал более десяти групп, которые пытаются начать важные государственные проекты, но не получают ни полномочий, ни поддержки. Круг людей, близких к правительству, остаётся замкнутым из-за распределения бюджетов и полномочий. Принципиальная задача — разомкнуть этот круг и довести инициативы предпринимательских групп, будь то создание чипов или национальной индустрии нейросетей, до уровня реальных государственных решений.
Выйдешь из своего дома — извините, плюнешь — и обязательно попадёшь в айтишника: их огромное количество. Но нет никого, кто взялся бы за разработку и создание суверенной национальной системы искусственного интеллекта как ответа «Палантиру». Или такие есть, но у них нет полномочий. Это стыд. Как Греф сказал на совещании: «Яндекс, вы фактически берёте китайские разработки». И действительно, «Кими» — уже следующий шаг по сравнению с «Дипсик». Это один из важнейших моментов.
Виталий ВОЛКОВ. А propos, недавно российский специалист по этим технологиям, кажется, в ТВ-программе Никиты Михалкова, рассказывал, что при «Яндексе» был создан некий аналог «Палантира», но затем его вывезли во Францию. Теперь французы и Макрон представляют его как собственную разработку, хотя на самом деле это наша система, которой позволили уехать...
Юрий ГРОМЫКО. Сам организатор «Яндекса» находится в Америке; там его стартапы и программируются. Поэтому отдельный вопрос — на кого работает «Яндекс» и как формируются его поисковые приоритеты. Мой любимый пример для преподавания истории: кем был Александр Невский — великим русским святым или коллаборационистом Орды, отказавшимся от союза с Даниилом Галицким? В зависимости от заложенных приоритетов система будет давать разные ответы. В подобных вопросах всегда действуют заданные приоритеты ответов. Поэтому национальная индустрия «искусственного интеллекта» должна включать культурную традицию — условно говоря, Чехова — в качестве одного из ведущих операторов понимания. Это вопрос национальной идентичности. Нельзя допустить её переформатирования. Иначе придётся становиться интеллектуальным партизаном, который одинаково критически работает и с китайскими, и с американскими решениями, задаёт им ехидные вопросы, проверяет на русских идиомах и показывает, что при всей завуалированности перед нами может быть чужой или враждебный продукт.
Виталий ВОЛКОВ. Тогда вопрос: а что, с учётом наших салтыково-щедринских реалий, может разорвать, по Вашему выражению, узкий замкнутый круг «принимателей стратегических решений»? Существует ли нереволюционная социальная технология, которая в условиях войны открыла бы систему для принятия ответственности за большие решения вне бюджетных распилов?
Юрий ГРОМЫКО. Лично для меня такой технологией является организационно-деятельностная игра и доведение проектов до состояния, в котором очевидно: перед нами национальный проект огромной мощности. Есть несколько возможных областей. Это, например, искусственные материалы и углепластик для транспортной инфраструктуры нового поколения, в том числе, как направление совместной работы с Китаем. Это возвращение к идее Трансевразийского пояса развития — ТЕПР по Иртышу с выходом в Арктику. Таких проектных идей я вижу около десятка. Их надо довести до расчётной формы и предъявить правительству. На мой взгляд, это единственный нереволюционный путь размыкания круга. Уже при обсуждении проектов и проведении организационно-деятельностной игры надо вовлекать представителей правительства, чтобы они разделяли все риски и угрозы. Очевидно, что такие проекты реализуются в специально созданной враждебной среде. Это не ситуация, когда можно просто размахнуться и получить любые деньги. Ведь рядом с правительством есть люди, для которых выделение средств на большой проект означает прекращение финансирования программ, которые их кормят.
С другой стороны, здесь безусловно присутствуют западные разведки. «Палантир», грубо говоря, заявляет: «Мы теперь можем управлять субъектностью». Когда у нас возникает новая субъектность, они «берут её под микроскоп» и видят, как её размагнитить и размыть, вбрасывая другие информационные поводы. Поэтому разработка таких проектов должна строиться в условиях реального противоборства.
Виталий ВОЛКОВ. То есть, если я правильно вас понимаю, можно поручить условному «Росатому» — владельцу энергетических ресурсов — создание мощных расчётных механизмов и серьёзных программ с привлечением специалистов условного Физтеха, а ещё определить генерального конструктора с большими полномочиями и высочайшей степенью личной ответственности за результат. И поставить задачу создания мульти-инфраструктуры, способной доводить энергию созидания или уничтожения до любой точки пространства при противодействии агрессивных умных и быстрых сред. Такая экосистема могла бы, помимо технологических конструкторских задач большого масштаба, позволить решать задачу проникновения сквозь замкнутый круг и его разрыва: выявлять посредников между «нами» и пространством внутри этого круга, понимать их структуру, истинные задачи, их слабые и сильные стороны и определять, через кого можно выйти на лиц, принимающих решения, и чем заинтересовать их. То есть решать свою сложную социально-политическую, нравственную, культурную и военную задачу. И фокус в том, что с точки зрения субъектов и объектов это примерно та же задача, что доставка беспилотника или волн беспилотников в любую точку нашего пространства через враждебную среду и замкнутые оборонительные круги. Это подобно экосистемам птичьих сообществ, пчелиных семей и других сложно устроенных организмов, которые решают задачи строительства и защиты от враждебных организмов. Как далеко, по-вашему, мы сейчас от этого находимся?
Юрий ГРОМЫКО. Как и во многих российских делах, от решения нас отделяет один шаг. Есть известный анекдот: иностранец спрашивает русского, где находится магазин «Принцип». Тот удивляется: «Почему вам нужен магазин "Принцип"?» — «Один русский объяснил мне, что в принципе всё есть». Так и здесь: в принципе все элементы имеются. Если говорить об искусственном интеллекте и о том, что вы рассказывали со ссылкой на руководительницу передовой российской компании, занимающейся беспилотным транспортом и нейросетями, Ольгу Ускову, важнейшим моментом является математика. Российская математическая школа по-прежнему остаётся передовой. Перельман отказался от премии, но все подтвердили, что задачу он решил. Это, на мой взгляд, чисто русский вариант: «задача решена, премия не нужна, меня интересуют только кот и мама». Основной вопрос — сдвинуть людей, принимающих решения. Сейчас они находятся в заторможенном, замыленном состоянии. При этом создаётся впечатление, что правительство работает: премьер Мишустин проводит по десять сессий в день. Тогда как организационно-деятельностная игра как технология конструирования прорывных решений требует трёх дней, но с высокой концентрацией внимания. В экономике внимания это считается огромной потерей времени. Поэтому проводятся десять сессий: люди собираются, общаются, записывают новые повестки, чтобы тут же их забыть. Экономика внимания именно на этом и строится: если моё внимание похитили и велели смотреть только на одно, основная задача затем — восстановить энергозатраты и через минуту всё забыть. Так устроен ЕГЭ: «Я добиваюсь 300 баллов, чтобы потом ничего не помнить об этом ужасе. Потом Греф возьмёт меня на работу с этими 300 баллами, потому что я всех обошёл; я съезжу, например, в «Сириус» и забуду всю эту галиматью. Точно так же живёт правительство. Поэтому его надо освобождать от экономики внимания. На этом уровне нас отделяет от решения один шаг — дефицит государственного стратегического решения, который всё более обостряется. У нас есть три основных мема СВО: «надо было раньше», «нас опять обманули» и «мы ещё не начинали». Их можно использовать в разных вариантах. Почему мы только сейчас начали наносить удары по портам Николаева, Одессы и Измаила? Надо было раньше. Почему раньше не разрушали инфраструктуру? А мы ещё по-настоящему не начинали... Как-то так это звучит. При этом я никого не обвиняю. Люди во власти — сверхгибкие каратисты: они уклоняются от одних ударов, тут же наносят другие и одновременно себя рекламируют. Горизонт их пиара — полгода; что будет потом, никто не знает. Их надо извлечь из этой среды и создать другую экосистему. Далее возникает, к сожалению, сталинский вопрос: инициатива должна сопровождаться сверхжёсткой ответственностью — анализом того, что реально удалось сделать через три, пять и шесть месяцев. Даже шаг в одной области начнёт сдвигать и трансформировать всю систему.
Вы совершенно правильно сказали: для меня речь идёт не о революции, не о смене власти или строя и не о создании, пардон, «социализма в отдельно взятой за попу стране». Речь идёт о размыкании узкого круга, сидящего на бюджетах и личных связях. Успешные предприниматели, способные потянуть огромные программы, не получают доступа к полномочиям и возможностям реальной капитализации. Их привлекают к ответственности ещё до того, как они получили возможность реализовать замысел. Инициатива сразу становится наказуемой, потому что рядом уже сидит человек на соответствующем бюджете. Он сделает всё с помощью пиара, чтобы развалить инициативу и заставить всех усомниться в её авторе.
Виталий ВОЛКОВ. Если вслед за упомянутым вами философом Соловьёвым считать, что большая задача культуры и мера её оценки — воспроизводство жизни и преодоление смерти, то как измерять полезность проекта? В каких единицах? Например, потенциальный генеральный конструктор предлагает в короткий срок обеспечить безопасность воздушного и морского пространства страны или отдельной территории с помощью комплексной, затратной системы, соединяющей разные инфраструктуры. Здесь речь непосредственно идёт о преодолении смерти — о жизнях конкретных людей. Это единица измерения? Но она с «системой Сталина» не монтируется.
Юрий ГРОМЫКО. Основная проблема России — демография: низкая рождаемость уже задаёт убыль населения. Поэтому первая задача всех защитных систем — сделать так, чтобы погибало меньше детей и мирных жителей. Это первый пункт. Второй — создание систем для расселения России, развития территорий, в том числе Сибири, и строительства новых городов, что мы обсуждали с предпринимателями из Сибири. Это вопрос строительства городов, устроенных иначе, чем московская «коробка». Более того, сама Москва смогла бы вздохнуть: я чувствую, насколько тяжело её духу от постоянного расширения. Мирное применение защитных систем связано с новой логистикой. Для России критически важна быстрая доставка всего и вся, включая людей. Если маглев, поезд на воздушной подушке между Хабаровском и Владивостоком сократит путь до одного часа вместо нынешних девяти-десяти, человек сможет работать одновременно в двух местах. Возникнет иная структура человеческого ресурса. При демографическом росте надо понимать, как удерживать огромное пространство малыми силами и создавать условия, при которых российскому человеку захочется иметь большую семью. Он должен стать центром организации большого пространства и задуматься: если я всё это освою, кому передам? Одного сына или одной дочери для такого наследия недостаточно. С моей точки зрения, защитные системы и системы автономного транспорта, связанные с энергетикой и вычислениями, означают совсем другое пространственное развитие России. Важнейший проект — переосвоение Нечерноземья, страдавшего ещё при советской власти от недостатка финансирования. Я с ужасом вспоминаю поездки в коровники и за картошкой в Ярославской области. Но именно там растёт лён-долгунец. Лён-долгунец — принципиальный ресурс, во многих применениях превосходящий хлопок. Сейчас основным поставщиком льна является Франция, прежде всего Нормандия; важным производителем остаётся Белоруссия. В России его естественная зона — Нечерноземье. Лён-долгунец даёт не только льняную одежду, одну из самых элитных тканей. Из него получают порох, целлюлозу и особые, в том числе, композитные, волокна. Это пример того, как «рубашка вырастает на поле»: сельскохозяйственная культура на выходе даёт сверхпродукт. Чтобы молодой человек захотел уехать из Углича или Ярославля не в Москву, а в тьмутаракань под Мышкиным, у него должна быть усадьба, беспилотный транспорт и возможность получать культурные продукты. Это уже другая цивилизация, и её образ надо сначала нарисовать. В её основе — беспилотные системы, малая энергетика и иные инфраструктурные решения. То, что сегодня работает на войну, затем может быть развёрнуто и масштабировано для нового пространственного освоения страны.
Виталий ВОЛКОВ. То есть вы считаете, Юрий Вячеславович, что путь от цифровых кочевников к государственникам на российских просторах при грамотном подходе может быть осуществлён так, чтобы новая цифровая цивилизация не отрицала Чехова, а, наоборот, подпитывалась им? Чтобы у человека новой высокотехнологичной культуры сохранялось ощущение колоссальной связи прошлого, настоящего и будущего, а также этой географии, по которой Чехов замечательным образом проехал в самом прямом смысле этого понятия?
Юрий ГРОМЫКО. Конечно. Это и есть основной вопрос: выход за рамки узких предметно-дисциплинарных решений. Поэтому я говорю о мульти-инфраструктуре и привожу в пример Китай. Мульти-инфраструктура позволяет цифровому кочевнику снова укорениться на территории. Это постоянная русская цель — сесть на землю и начать её осваивать.
Собственно, экспансия за Урал происходила так: впереди гнали корову и лошадь; животные удобряли территорию навозом, и начинался новый этап освоения, оседания на почве. Поэтому основной вопрос — мульти-инфраструктурные решения: как вычисления связаны с энергией и как они определяют ценность создаваемого продукта. Если продукт не ценен, вычисления становятся просто затратами. Если продукт ликвиден, то есть востребован на мировых рынках, возникает совсем другая модель.
Экономисты часто спрашивают: какой продукт Россия может создать для рынка всего со 150 миллионами потребителей? Для масштабного производства якобы нужен миллиард. Но это ложная постановка вопроса. Кто сказал, что в сегодняшних условиях надо замыкаться только на внутренних российских рынках? Китай пытается перейти от внешних рынков к внутреннему потреблению, потому что у него население более миллиарда человек. У России другие задачи: взламывать и создавать новые рынки. Для этого нужно производить ликвидные продукты, необходимые всем. ФРГ ещё недавно прекрасно существовала с населением 80–60 миллионов, предоставляя миру ликвидные решения той эпохи.
