Авторский блог Ольга Стрельцова 03:00 30 августа 2005

«ГДЕ ЗДЕСЬ БУТЫРКА?»

0
| | | | |
Ольга Стрельцова
«ГДЕ ЗДЕСЬ БУТЫРКА?»

Слово "тюрьма" люди стараются не употреблять: те, у кого ничто с этим заведением не связано, суеверно боятся "накликать", а для кого это не просто слово, а вошедшая в жизнь реальность, лишний раз не хотят напоминать себе и другим об этой действительности, и когда я спросила у прохожей: "Где здесь Бутырка?", — она перекрестилась: "Тьфу-тьфу! Не знаю".
Но от беды не всем удается отплеваться. Тюремный сиделец — беда и боль всей семьи, она затрагивает каждого ее члена, и жизнь родни делится на периоды "до" и горькое настоящее. Однако люди, столкнувшиеся с этой реальностью, приведшей их в хлопотах о близких, лишенных свободы, в накопители для приема передач, к комнатам свиданий, деловиты и сосредоточены. Не пахнет корвалолом, нет слез, истерик. Задача родных сейчас — позаботиться по мере сил о попавших за решетку. В данный момент, например, главная забота — передача. Сделать ее можно, придя рано утром, записавшись в очередь, которая движется очень медленно: прием ведется до обеда, и если не подойдет твоя — надо будет приходить в другой день, тоже рабочий для тебя. Ведь сидящие в тюрьмах, как правило, здоровые мужчины работоспособного возраста — кормильцы. Ныне многие попали в неволю именно потому, что желали обеспечить семью, но способами, которые входят в противоречие с законом. Да и ставшее притчей во языцех наше законодательство не отрегулировано, и позволяет правосудию вести себя вполне "по-басманному", оперируя законом как известным дышлом.
А сейчас вот кормилец не только не может обеспечить семью, но и сам нуждается в помощи. Вот 75-летняя мама одного из заключенных. Она успела, придя в семь, к 12 часам оформить передачу, которая обошлась ей в 2,5 тысяч рублей. Поддерживает в тюрьме холостого сына она, а пенсия не позволяет и самой полноценно питаться. Попал по 115-й статье — подрался, вступившись за друга. "Ну а что, я должна сказать, что за друга не надо вступаться? Говорю: правильно сделал. Сама так его воспитала, два образования дала, и моя это вина, получается, что сидит".
Контингент тюрем — в основном молодые люди, а среди посетителей — преимущественно женщины пожилого и среднего возраста — матери. Сижу на лавке рядом с одной такой, ноги под чулками у нее перемотаны бинтами. Она разговорила девочку — подростка, принесшую передачу брату. Мама на работе, поэтому сидеть здесь часами не может, а у девочки каникулы. Она уже на правах старожила подсказывает новичкам, что и как. Брат сидит за наркотики, но незаслуженно: ему подкинули, заставили взять вину на себя. Отца у семьи нет. "Как нет? Умер?"— недоумевает женщина, у которой сын сидит по этой же статье и тоже незаслуженно: ("Обыскали — нашли пакетик. Откуда, чего? В тюрьму — вот и весь разговор.") "Нет, не умер — не было никогда", — девочка говорит спокойно, но ей явно неудобно, она отвечает тихо. Собеседница продолжает недоумевать. "Как же не было? Как бы ты тогда родилась? Был какой-то? Не знаешь, кто?" Почему ей так важно это обстоятельство, непонятно. Девочка односложно, но отвечает на все вопросы: и у брата отца нет, но тот, правда, один раз видел папашу, да толку от такого папаши никакого. С братом дружны. Он до отсидки работал, все нормально, а теперь мама одна, на двух работах, и ей даже не отпроситься — передачи носит сестра. Девочка выглядит, как маленькая старушка — с совершенно безжизненным взглядом.
Собственно, это относится ко всем здешним посетительницам: и у молодых, и старых — потухшие глаза, через которые просто вопиет внутренняя боль. При этом, повторюсь, женщины сосредоточены и деловиты — сидеть и попросту печалиться они не могут себе позволить: на их плечи, и без того в наши времена выдерживающие немалые нагрузки, легла эта беда со своими выматывающими силы, нервы, душу заботами.
Женщина в бинтах и сочувствует, и откровенничает: "Да, все деньги тюрьма-то из карманов вытянет. Я по инвалидности давно на пенсии, а как сын попал сюда, работать пошла, — его голодным не оставишь. Машину продали, когда еще следствие было. И чем дальше, тем больше денег давай. Попал в тюрьму — готовь суму".
В таких местах, как в банях, все равны: одинаково обреченно ждут, не лезут, не бравируют крутостью. Пытается без очереди пролезть какой-то цыган, овечкой уверяющий, что он тут, условно говоря, стоял. Женщины спокойно ему на это: "Давай-давай, думаешь, первый такой умный? На базар иди лохов ловить".
Присутствующие вообще-то не склонны к общению, но с готовностью подсказывают, что и как заполнять, когда лучше приходить, одалживают ручку, помогают перевязать пакет, подержать сумку, сидящие молодые уступают место пожилым. Во внешнем проявлении люди здесь корректнее, вежливее и предупредительнее, чем в других присутственных местах. Немногословны, не крикливы. Какая-то особа, как со стенда "Их разыскивает милиция", начала склоку. Назревал скандал. Соседка по лавке философично призывает включившихся в перебранку: "Успокойтесь. Если сюда попали — надо терпеть". Возвращаясь к прерванному разговору, пересказывает девочке свой сон, считает вещим, но не знает, к чему. Та в свою очередь делится, что видела дома паука. Размышляют совместно, к чему сон, к чему паук. Предположения разные, примет не знают ни та, ни другая, но обстоятельно строят версии. Наверное, такие жизненные обстоятельства склоняют к суеверию и фатализму.
Вдруг в голосе женщины, помимо обреченности и усталости, появляются теплота и гордость: "Фотографии вчера его перебирала. Такой всегда хороший, заботливый, послушный, ласковый был. В форме пионерской — хоть в кино про школу снимай!". Она как бы посильно иллюстрирует свои слова о том, что сын — хороший человек и сидит зря.
От окошка, где принимают передачи, выкрикивают очередную фамилию, женщина вскочила, ковыляет к окошку, громко крича: "Здесь, здесь! Иду! Иду!" Почти в панике, что может пройти очередь, тогда сегодня не удастся передать, придется приехать завтра. А что такое снова ехать, если в тюрьме сидят люди из разных регионов, в том числе, как вот она, из Подмосковья? Поэтому когда дождавшегося своей очереди заворачивают (неправильно записано "10 блоков сигарет, а надо — 10 пачек"), у людей самая настоящая паника.
В углу помещения огромная куча мусора — это тара от продуктов и товаров, которые разрешены для передачи, но должны передаваться без упаковки, вроссыпь и так далее. Вывешенные на этот счет правила строги. Многие именно поэтому предпочитают отовариваться в тюремном магазине. Он, собственно, виртуален: вывешен список ассортимента, цена, ты заполняешь специальный бланк, добыть который можно лишь рано утром, внести туда, что хочешь передать, заплатить, и человек получит. К примеру, в тюрьме "Матросская тишина" вы можете заказать в камеру "Президента" в качестве сыра, есть в тюрьме и "Парламент" (сигаретный), а поскольку заточенному в этих стенах Михаилу Ходорковскому инициативная группа предложила баллотироваться в депутаты, то вполне вероятно, что скоро здесь будет иметь место быть часть настоящего, а не табачного парламента. Это в какой-то мере и будет "Русский стиль", которым тоже бойко торгуют в "Матросской тишине".
Глядя на присутствующих, и Ломброзо не определил бы, что их родные — преступники. И такое ощущение, что люди, идя сюда, специально тщательно приводят себя в порядок, чтобы видом своим демонстрировать то, в чем каждый из них уверен: они — порядочные люди, и случившееся с родными — недоразумение, ошибка.
Я здесь — чужая, и не только сама чувствую это, но и просители. Вроде никому ни до кого нет дела, но то и дело на тебя поглядывают и, видимо, понимают, что твое печальное лицо — не состояние скорби, подобной их, а нечто другое. Как я сразу вычислила молодых парней, оказавшихся адвокатами, но совсем не того вида, к которому нас приучили СМИ, освещающие только процессы людей, способных оплатить солидную юридическую помощь. По виду эти двое, стоявшие во дворике, не отличались от пришедших к братьям, друзьям. Но внутренне они не были зажаты болью. И это было очень заметно! Я сострадала присутствующим и их родным, но я не страдала их горем!
Есть ли в других языках слово сострадание? В чем истоки этого чувства, свойственного нам? Почему самого страшного убийцу жалеет народ, как только он оказался в тюрьме? Почему, заслышав кандальный звон, жители окрестных деревень выносили бредущим "забубенным головушкам" лучшие куски, молились на прощение души? Почему ты тащишь из дома, как когда-то моя соседка, папиросу деда, кусок хлеба? А папироса и кусок — последние в доме. И протягиваешь их через ограждение пленному немцу, занятому на восстановлении разрушенных им же объектов. А вчера еще бросал в него камнями за погибшего на войне отца. Это он, кому ты притащил кусок своего хлеба, тебя сиротил. И ты его ненавидел. Когда он был немецким солдатом и шел в своей ненавистной фашисткой форме в колонне. А когда он стал заключенным, жалеешь его, отделяешь от своего убитого отца.
Попав за решетку, заключенный в сознании людей отделен тюремной стеной от своего преступления и жертв, он сейчас — просто страдающий человек.
В крохотный тюремный дворик совсем не попадают солнечные лучи. В сумрачном замкнутом пространстве — погруженные в невеселые мысли люди. А вид из этого темного колодца — на шумную, освещенную ярким светом прощающегося с летом солнца. И хочется туда, к свету и людям, идущим по своим делам. Слава Богу, ты тоже можешь свободно уйти отсюда и влиться в толпу.
Но, побывав здесь, уже чувствуешь сопричастность и даже солидарность с попавшими в беду людьми, их родными.

Подписывайтесь на наш канал в Яндекс.Дзен!

Нажмите «Подписаться на канал», чтобы читать «Завтра» в ленте «Яндекса»

Комментарии Написать свой комментарий

К этой статье пока нет комментариев, но вы можете оставить свой

1.0x