Авторский блог Владимир Бондаренко 00:00 18 февраля 2004

НЕНАСЫТНОЕ ВРЕМЯ УМИРАНИЯ О поэзии Геннадия Русакова

0
| | | | |
08(535)
Date: 18-02-2004
Author: Владимир Бондаренко
НЕНАСЫТНОЕ ВРЕМЯ УМИРАНИЯ О поэзии Геннадия Русакова
Тему эту — ненасытного времени умирания — начала еще при жизни сама любимая. Взяла, и написала в своих стихах:
Обронила два пера,
Пролетая, галка.
Жалко было умирать,
Невозможно жалко.
Не возьмешь туда с собой
Галочьих дарений,
Ни водицы дождевой,
Ни стихотворений…

А ей бы еще, поэтессе и любимой женщине поэта, провидице дождя и солнечного света, жить и жить, писать и писать, любить и любить. Надо же было такому счастью случиться: жить с милым в любви и согласии, растить дочку, писать чудесные стихи. Кому могло мешать такое счастье? Кто мог его остановить? Время их жизни? Кто переводит время жизни во время смерти? И уже нет ничего у любимой, нет самой любимой… Осталась дочь Маша, остались стихи Людмилы:
И, точно роща, с полями сойдусь.
Стану землей
Под названием Русь…

Вернее, маленькой частичкой этой земли, этого праха. Что же делать, куда после её смерти деваться её любимому, с которым тридцать лет прожила душа в душу, с которым слилась воедино и в ненасытной любви, и в творчестве, и в понимании мира?
А еще этот реальный, заполнивший все уши и всю душу, всю память поэта до конца дней его , крик, когда увозили любимую в больницу: "Мне Гену, дайте Гену!". Крик, может быть, и перевернувший навсегда всё его сознание, крик, раздвоивший его пополам, на две судьбы, которые потом так и шли — параллельно.
Одна судьба — это его продолжающаяся жизнь профессионального переводчика ООН, МИД и других высоких инстанций, жизнь отца маленькой Маши, а потом еще и сына, судьба новой семьи. О ней мне говорить почти и не придется.
А вот вторая судьба — судьба ненасытной жажды умирания вослед любимой, судьба сближения с неведомым доселе Всевышним, сближения со злобой, с отчаянием, с отталкиванием. Эта судьба и стала темой книги Геннадия Русакова "Разговоры с богом"
Страшная-страшная, длинная-длинная,
Жизнь моя ходит за мной…

Эта вторая судьба дала России совсем нового поэта Геннадия Русакова. Ушел в тень, растворился поэт-эрудит, автор уже многих книг, замеченный еще в молодые годы и Виктором Астафьевым, и Арсением Тарковским, блестяще соединяющий темы высокой культуры, сюжеты из античных времен и темы уличной подворотни, беспризорничества, отшельничества...
Его книги "Длина дыхания", "Время птицы", "Оклик" несли свою музыку, свою социальность, но не становились знаками, вехами самого времени. Такой вехой в русской литературе стала книга Геннадия Русакова "Разговоры с богом". И надо же, какой страшной ценой получил поэт право на свою веху в литературе? Ценой смерти любимой. Ценой дерзкого вызова Богу, позволившему свершиться этой смерти…
Неужто ты завидовал нам, боже —
Таким счастливым, без тебя, вдвоем?
Но ты же всюду, ты одно и то же,
Что свет и тень, пространство и объем!..

Он сам говорит в интервью: "Зачем же отнимать? Не для того же, чтобы я писал стихи. Слишком иезуитская плата за них!.." Я не знаю, потоком ли шли у поэта его новые трагические строчки, или же он вдруг выпадал из времени и как бы возвращался к любимой, спустя годы, спустя многие годы. Это было особое время его умирания. Даже, если это и был поток, то некоего прерывистого сознания, депрессивной сумрачной энергетики, выбрасывающий Геннадия Русакова в течение десяти лет в иное пространство, где он вновь и вновь задавал Богу свои вопросы, бросал свой приговор, смирялся и вновь, забыв обо всём, требовал объяснений, в конце концов, требовал собственной смерти. Он нарушал и каноны поэзии, и каноны христианства, всё сразу, он написал свою книгу "Разговоры с богом".
Думаю, Бог его поймет, ибо это одна из самых сильных христианских книг в русской поэзии, завершающее событие как бы еще продолжавшегося ХХ века.
Спит в земле моя защита…
Ни к чему мне этот век.
Тихо-тихо сеет сито.
Ну и ладно. Жизнь прожита.
И назавтра стает снег...

С Людмилой Копыловой он познакомился, учась в Литературном институте. Это, как я понимаю, была его главная удача в жизни. Впрочем, и Людмила нашла свое счастье. Так бы и жить дальше долго и счастливо, растить детей, затем внуков, и умереть в один день. Творить сказку в нашей всегда нелегкой жизни. Об этом соблазне повторения мечтается поэту и поныне :
Любимая, мы долго будем жить.
Потом умрем, но вместе и не скоро.
И скажем, где нас рядом положить —
Там, где тебя зарыли, у забора…

Читатель обратит внимание, как с мрачной, могильной тяжестью переворачивает последняя строка легкость и воздушность всех предыдущих...
Книга, в отличие от многих, ныне выходящих в свет, написана всерьез, вне правил искусной модернистской игры. Это не некий текст, построенный со знанием законов поэтики. Это слова ужаса и любви, слова сострадания и гнева. Какая-то великая сила внутренней депрессии двигала сюжет книги, переполняя её главы. Через годы, через катастрофы страны, через ненасытное время умирания.
Добей меня, мой милосердный бог!
Я так живуч, прости меня за это…
Я сам хотел, но вышел — и не смог:
На мне, творец, рука твоя и мета…

В книге три главных героя — сам поэт Геннадий Русаков, его любимая Людмила Копылова и бог с маленькой буквы. Ответчик за всё произошедшее… Книга и тяжела для любого чтения и одновременно легка, ибо вызывает на искреннее сопереживание с автором. С ней постоянно споришь, но думаю, что так же с ней постоянно спорит сам автор. Одними стихами опровергая другие, то смиряясь и прося прощения, то вновь по-детдомовски дерзко гордясь своим непослушанием и отречением. Но все-таки больнее всего бьют строки, посвященные случившейся трагедии, строки, вынутые из самой жизни. И тогда книга вызывает боль, которой иногда становится слишком много:
Она кричит и держится за стену,
Дверную ручку неумело рвет.
Она кричит: "Мне Гену! Дайте Гену!"—
И на горячем облаке плывёт.
Я ухожу. И лишь дрожат колени,
Когда за домом — выкрик в стороне.
И три сестры в приемном отделеньи,
Плеща крылами, тянутся ко мне.
И ты, владыка, это ей назначил?
Ты присудил? Ты обобрал меня?
А я тебе почти что верить начал…
И отхожу, спокойно прокляня.

Мне эти строчки напоминают кузнецовские, такие же дерзкие: "Отец,— кричу,— ты не принес нам счастья,/ Мать в ужасе мне закрывает рот…". Здесь всё конкретно, Русаков всегда крепок в детали. Но реальная конкретика события или факта в трагическом, почти античном обрамлении вырастает до самой высокой эпики.
Чем дальше жить поэту, что может стать хоть каким-то выходом в его жизни? Прежде всего сами стихи. Стихами, как личной исповедью, стихами, как своим ответом на все жестокости мира он спасается от жестокой жизни.. Может быть, мы сами — такие, заслужили всё это зло? А кто эти мы? Да мы же — русские…
Никто не писал о глубинной русскости поэзии Геннадия Русакова. Впрочем, и максимализм его — тоже от русскости. Поэт и сам понимает бурление своей непонятно-дерзкой крови:
В нас чистой крови нет. Мы из невнятных рас.
И стоит приглядеться к нам поближе —
Проглянется монгол с разрезом рысьих глаз.
Другие тяжелы и по-варяжски рыжи.
Куда нам до иных — до галльской чистоты,
До птичьей кости их, до узости ладони!
У них до мелочей расписаны черты.
У нас — в один мазок, в размытом полутоне.
Мы странная страна неконченых начал.
У нас такая кровь с таким гемоглобином,
Как будто ты нас впрямь, творец, предназначал
Для вечных передряг, отца пугая сыном…

Это книга одной длинной мысли, и потому написать её было непросто, потому и потребовалось целое десятилетие, чтобы год за годом, в каждый новый отрезок времени, вновь переживать случившееся, чтобы трагедия в душе не затерялась... А фоном к трагическим строчкам о потере любимой, да и к гневному осуждению всего, что случилось со страной, становится пейзажная лирика, любовное описание того небольшого и знакомого им обоим пространства над Окой, нескольких деревень, поры цветения и поры сбора урожая.
Неуверенной зеленью мая
Обметало по кромке леса.
Из лукошка траву вынимая,
Бог тихонько творит чудеса…

Или же с точностью опытного огородника:
Август кончается. Тыквы тучнеют на грядках.
Груши бросаются с дерева вниз головой…
Но тут же огородная тема плавно перерастает в тему непреходящей любви:
Что-то кричат мне, а я уже не различаю.
Это Люда, наверно,
оттуда, из той, из иной высоты.
Вот и август кончается, время сгореть молочаю.
Это Люда. Наверно… Любимая, вдруг это ты?..

Полностью публикуется в февральском (2004 г.) выпуске "Дня литературы"

Подписывайтесь на наш канал в Яндекс.Дзен!

Нажмите «Подписаться на канал», чтобы читать «Завтра» в ленте «Яндекса»

Комментарии Написать свой комментарий

К этой статье пока нет комментариев, но вы можете оставить свой

1.0x