Авторский блог Александр Проханов 03:00 19 ноября 2001

РЕКВИЕМ ПО АТОМОХОДУ «КУРСК»

0
Author: Александр Проханов
РЕКВИЕМ ПО АТОМОХОДУ «КУРСК»
47(416)
Date: 20-11-2001
Атомная лодка "Курск" в бетонном ложе сухого дока страшна и беспомощна, как огромный чудовищный орган, вырванный из чрева умертвленной цивилизации, — непознанная, ускользнувшая, осталась в океане, среди рассолов, таинственных течений, гулов необъятных глубин. И теперь по этому черному, скользкому, в сукрови и слизи органу станут определять сущность и природу исчезнувшего, недоступного для глаз существа. Оружейники, металлурги, баллистики, специалисты по теории взрыва, криминалисты, прокуроры, разведчики — уже побывали на лодке. Исследовали ее, как патологоанатомы исследуют мертвое тело, как археологи изучают всплывшую Атлантиду, как астрономы обозревают огромный, прилетевший из Космоса болид. Теперь их нет — только расхаживает вдоль черного непомерного тулова караул матросов, пролетает в тучах белая чайка, валяются на бетоне сигаретный окурок и обломанный, оброненный бутон красной гвоздики. Из-под сырого моросящего неба с морским душистым ветром вхожу в носовой пролом лодки, как в зев железного, выдранного из горы туннеля, где дует непрерывный ледяной сквозняк преисподней.
Жуткая эстетика взрыва — лохматый цветок из огромных рваных лепестков металла, скрученных в спираль шпангоутов, зазубренных кромок. Окисленное железо, обугленный кабель, спекшийся асбест. Подошвы скользят в желтой маслянистой жиже. На одежду капает ржавая грязь. Ноздри жжет удушливый сернистый запах, каким тянет из недр туманного кратера, из воронки вакуумной бомбы. Образ катастрофы. Так выглядит разрушенный Грозный, Разлом Большого Каньона. Место падения Тунгусского метеорита. Стою в том месте, где пролетела раскаленная плазма огня, слепая взрывная волна, ледяной удар океана. Каждая живая клеточка тела, каждая кровяная частичка страшится, мертвеет от ужаса. Уродливый, стиснутый и сжатый металл — оттиск взрыва. Портрет неведомого убийцы лодки.
Подводный атомный крейсер строился на стапелях СССР. Стал вместилищем высших достижений советской техносферы. Предельным выражением мощи, смысла, развития, которое было остановлено ударом тектонической силы, переломившей остов не просто цивилизации Советов, но и всей мировой истории, затупив ее коммунистический вектор.
Двигаюсь в огромной гортани, куда взрывом загнало кляп скомканных металлических клочьев. Слышу слабый хрип и стон умертвленного времени. Рассматриваю множество сорванных с места деталей, элементов обшивки, приборов контроля, каждый из которых — и та железная в заклепках плита, и крохотный лепесток серебра, и медная обожженная трубка, и стальная оплетка с выдранными волокнами кабеля — каждая обессмысленная взрывом частичка таит информацию о целостном непомерном явлении, имя которому — Советский Союз.
В этом подводном ковчеге таинственным образом поместилась исчезнувшая "красная эра". Ее войны, стройки, проекты. Ее вожди и философы, художники и пророки. В ней фиолетовый луч "Авроры", лизнувший фасад дворца. И бешеный скок Первой Конной, туманящей крымское солнце. Комсомольские города на Амуре. Маяковский на фоне плаката. Дымящие домны Урала и пшеница первых колхозов. Оборона Москвы с ползущими немецкими танками и серый дымящий Берлин с красной капелькой флага. Серебристый корабль Гагарина и спелые хлеба целины. В этой лодке могила отца, погибшего в сталинградской степи, и седая голова моей матери. Наша крохотная комнатка, где на дедовском старинном столе переливался хрусталь чернильницы. И красная кирпичная школа, где худощавый учитель читал главу из "Тихого Дона".
Трогаю пальцами холодную вмятину на обожженной обшивке. Из рваной трубы сочится черная маслянистая жижа.
Шар огня, рванувший в первом отсеке, стальная плазма, испепелившая Главный пост, превратила в пар командира и штурмана, торпедистов, акустиков, и они, распавшись на малые атомы, растворились в Мировом океане. Другие, оглушенные взрывом, с раздробленными костями, погибли в первые минуты пожара. Третьи, надев кислородные маски, в ледяной черноте, слушали, как хлещет вода, затопляя лодку. По горло в ледяном рассоле, наощупь колотили в обшивку, взывали о помощи, писали предсмертные письма, обнимались, молились. Скользкий свод лодки, мерцающий в свете моего фонаря, хранит размытые неясные контуры. Наскальные изображения, оставленные неизвестным художником. Отпечатки душ, бившихся о железо обшивки, вылетающих из стальной западни сквозь зеленую муть океана, пенные волны, под низкие тучи с холодным косым лучом в заоблачную бесконечную синь.
Ступаю по отсекам, чувствую сквозь меховую куртку ледяные языки сквозняка, чуть слышные, налетающие на лицо удары незримых бестелесных существ.
Моряки, погибшие в лодке, были советскими людьми, сохранившими в десятилетие смуты лучшие черты возвышенного благородного племени, населявшего "красный материк" СССР. Из городков, деревушек, из тесных квартирок и обшарпанных гарнизонных подъездов, простившись с матерями и женами, обняв отцов и детей, они встали на боевые посты. У могучих машин, у электронных мерцающих пультов, у торпед и ракетных контейнеров, направляли подводный корабль, огромный, как город, в глубины мира. Когда случилась беда, они, умирая, плечом к плечу, стояли по грудь в воде, держа на своих головах безумный порочный мир с его святотатством, отступничеством, забвением веры. В минуты, когда они умирали, банкиры считали деньги, кривлялась на эстраде певица, ложился в мраморную душистую ванну уехавший отдыхать Президент. И только женщина в курской деревне страшно закричала во сне. Проснулась, и в окнах ночной избы змеилась щупальцами жуткая золотая звезда.
Когда пришла им пора умирать, в черной воде встали рядом с ними Гастелло и Талалихин, Александр Матросов и Зоя, двадцать восемь панфиловцев и Маринеско. Они умирали, как "красные мученики". Причислены к лику "красных святых".
Два взрыва, один за другим, уничтожили Советский Союз. Взрыв 91-го года, когда Ельцин, роняя на гербовую бумагу квашеную капусту, поливая Беловежский пакт пьяной водкой, расчленил государство. И взрыв 93-го, когда танки Ельцина громили Парламент, расстреляли восставший советский народ. Тротиловый эквивалент двух этих взрывов разорвал носовую часть лодки, потопил великое детище советской эпохи. Враждебная цивилизация Америки, лодка класса "Лос-Анджелес" подкралась и коварным ударом цокнула оболочку "Курска", как плут разбивает косым ударом пасхальное яйцо. Вмятина на правом борту несет в себе частицы стали, выплавленной на заводах Детройта. Еще захлебывались в черном железе моряки, когда президент США позвонил Президенту России. В Москву прилетел главный разведчик Америки. Тайну гибели "Курска" знал русский командир, пытавшийся отчаянным маневром избежать столкновения. Знает командир "Лос-Анджелеса", исправляющего повреждение на ремонтном заводе Бостона. Знают президенты двух стран, связанные страшной порукой. Катастрофа и гибель "Курска" — есть невидимый, неназываемый фактор в отношениях двух государств.
Черная яма умолчания, на которую насыпан тонкий валежник ложных, отвлекающих версий, легковесный пестрый сор пропаганды.
Я уходил на атомной подводной лодке из самой северной базы флота Гремиха в Баренцево море, под полярную шапку, где совершалась невидимая миру борьба. Советские и американские лодки шныряли, догоняя друг друга. Уходили от погони, прятались в ложбинах донных полярных гор, замирали, сносимые течениями, исчезали с гидролокаторов на кромке пресной и соленой воды. В рубке акустика, вслушиваясь в таинственную какофонию моря, в тихие музыкальные скрипы проплывавшего облака планктона, в нежное курлыканье касаток, в мелодичные посвисты рыбьих косяков, я уловил на секунду металлический, похожий на скрежет удар, — сигнал, отраженный от американского "стратега", чьи ракеты нацелены на Москву, Урал и Сибирь. Были всплытия у Полюса, когда титановая спина атомохода разламывала ледяной панцирь, и черная громада, отекая ручьями, вспучивалась среди ночных льдов, то изумрудно-зеленых, то нежно-розовых под сполохами сияний. Были ракетные стрельбы из-подо льда, когда вдалеке, на ледовой поверхности, начинало светиться пятно, словно со дна всплывало таинственное светило, и в пятне огня, белого раскаленного пара, прожигая торосы, медленно возносилась ракета, похожая на огромное, озаренное изваяние. Убыстряла лет, уменьшалась, уходила в черные небеса, оставляя искрящийся след. И потом в необъятной бархатной черноте драгоценно и грозно сверкали созвездия, и ладонь прилипала к поручню рубки.
В "Курске", хрипя от удушья, ужасаясь черной ледяной смерти, умирал и я. И меня отпевают смиренные батюшки в русских небогатых церквях.
Потоплению лодки радовались в Госдепе и Пентагоне, подсчитывая, насколько, после гибели "Курска", уменьшился ракетно-ядерный потенциал России. Радовались прибалтийские государства-карлики, ликующие при каждой русской неудаче, связывая с ней ослабление ненавистной империи. Ей радовались инородные круги в самой России, которые, подобно скользким червям, свили клубок в самой сердцевине русской политики и культуры, изъедая ослабевшую, опрокинутую страну. Тележурналисты, в свое время смаковавшие казни военнопленных, попавших в лапы чеченских бандитов. Истерическая женщина-гермафродит, вытиравшая ноги о красный флаг. Профессора, ратовавшие за расчленение СССР на восемьдесят независимых государств. Молодые пакостники андеграунда и старые геи "Пен-клуба". Агенты влияния и махровые русофобы. Все они тайно ликовали, узнав о трагедии "Курска", словно это их камланиями, их тайным колдовством и магическим действом была разорвана в пучине оболочка подводной лодки.
Теперь они направляли зрачки телекамер на рыдающих вдов и матерей, стараясь причинить как можно больше боли народу. Выступали в Думе с обвинениями в адрес адмиралов, предлагая "ликвидировать неуправляемый, изношенный флот, составляющий угрозу для всего человечества". В их ликовании была религиозная победа тех, кто видел сокрушение храма "красной веры". Как язычники, они молились своему двуглавому божеству на Манхэттене, поразившему Русского Бога, так же, как недавно молились потоплению советской космической станции "Мир". Станция, словно опаленная серебряная бабочка, неслась к океану, и в ней за штурвалами окруженные малиновым пламенем сидели Королев и Гагарин, Циолковский и Федоров, Филонов и Хлебников, Платонов и Чижевский — экипаж блистательных русских космистов. И эта языческая злая молитва по таинственным законам мироздания, пройдя по неведомой спирали Вселенной, вернется на Землю и обрушится на Манхэттен истребляющей молнией.
Водолазы, впервые проникшие в "Курск", увидели мертвых матросов, которые, обнявшись, плавали под куполом лодки. Позднее, в доке, когда из лодки сошла вода, первая вошедшая в лодку бригада увидела мертвых окостенелых моряков, обнимавших друг друга, стоявших на коленях в молитвенной позе. Их смерть была смертью религиозных мучеников, братским военным подвигом. Ступая среди искореженных переборок, погнутых стоек, глядя на черные, с круглыми люками своды, я будто слышу их предсмертную молитву. О Родине. О любимых и близких. О сбережении флота.
Катастрофа "Курска" толкнула Россию, как землетрясение. Но не рассыпала, не разбросала народ, а сдвинула теснее. Впервые, после гиблой "перестройки" и чумовых "реформ", рассоривших сословия, верования, партии, ополчивших нацию на нацию, идеологию на идеологию, поколение на поколение, впервые эта беда оказалась вселенской. Обратила людей друг к другу. Испытывая горе и ужас, люди одновременно пережили долгожданное тяготение, ощутили себя единым народом, который страдает, думает, верит заодно. Эта беда прошлась по каждой семье, по "новорусским" хоромам и обедневшим хижинам. Люди со своими грошами, червонцами или сотенными поспешили наполнить общую копилку помощи. Народ на мгновение соединился с властью, которая на краткий миг растерялась, почувствовала свою беспомощность, обратилась к народу с понятыми и сердечными словами.
Гибнущие в пучине моряки сотворили духовное чудо, своей смертью воскресили лучшие качества народа, послав ему из мертвых глубин свой озаряющий спасительный луч. К ним не поспела помощь, но они пришли на помощь народу. "Не надо отчаиваться", — написал гибнущий капитан-лейтенант Колесников на клочке бумаги, когда вода подступила под горло. И это было не только утешение близким. Это был наказ народу, у которого пытаются отнять флот, историю, национальную судьбу. И народ прочитал послание из глубин океана. Не отчаялся.
Смысл мученичества за Родину в том, что эти праведные смерти вселяют жизнь, охраняют живых, освящают земное бытие. Минувшее ужасающее десятилетие не выпало из русской истории, потому что была святая Шестая рота, погибшая в Аргунском ущелье. Был праведник Евгений Родионов, сложивший голову под чеченским ножом за Россию, Христа и Армию. Были герои "Курска", окропившие водой Баренцева моря, словно живой росой, всю нашу русскую жизнь.
Пусть прах обретенных в лодке моряков покоится на разных погостах и кладбищах, по разным городам и весям. Но есть ненайденные, унесенные огнем в океан. Зачерпнем бутылью соленую воду там, где погибла лодка. Вмуруем эту бутыль в розовую стену Кремля, великую усыпальницу "белых" князей и царей, "красных" вождей и героев. Их кости сто лет враждовали друг с другом. Не могли примириться, проклинали, ходили друг на друга в атаки. Фляга морской воды с прахом моряков примирит непримиримых, остановит вражду, соединит два периода русской истории, "белый" и "красный", вольет два распавшихся рукава в единое русло. Моряки "Курска" своим смертным подвигом установили мир в недрах русской истории.
"Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими".
Уверен, весь экипаж лодки "Курск", от командира до матроса, будет прославлен во святых. Богооткровенный иконописец Зенон, смиренно проживающий в псковской деревне, напишет чудесный Образ, где в ладье стоят все сто восемь святомучеников с золотыми нимбами, и ангел Божий своей дланью прикрывает пробоину в первом, торпедном отсеке.
Тусклый день поздней осени. Голый сад тоскливо сквозит черными кривыми ветвями, над которыми низко несутся тяжелые, словно темные глыбы, тучи, брызгает дождь, пугливо летит одинокая зябкая птица. В душе тоска, предчувствие неминуемых бед и утрат, отсутствие Бога и Света. Кругом вероломство, предательство. Зло торжествует, простирает над Родиной фиолетовое ядовитое зарево. Добро безответно, беспомощно. Народ, когда-то великий и гордый, ныне обманутый, во власти лжецов и насильников, покорно несет ярмо, сгибается под ударом бича. Нет силы сражаться, нет силы молиться. Грех уныния овладел тобой, и ты, окаменев душой, смотришь сквозь мертвые ветки сада, как валят предзимние тучи, тяжелые, словно бетонные плиты.
Но что это? В тучах открылся малый прогал. Крохотная светлая скважина. Прянул луч, ослепительный, тонкий. Ударил в черную землю, и она загорелась, расцвела, задрожала сверкающей радугой. Прогал в небесах все шире, свет все ярче. Над черными деревьями сада, над пустыми полями и далекими сырыми лесами плывет небесный ковчег. Ясно видна на борту славянская надпись "Курск". Стоят у борта в длинном строю моряки, в пилотках, бескозырках. Над их головами, как золотые одуванчики, сияют нимбы. Чудный ковчег плывет над Россией, и всяк, кто видит его, исцеляется духом. Снова верит, любит, сражается. Спасает ближнего, утешает несчастного. "Не надо отчаиваться", — летит из небес беззвучная молвь. Смерти нет. Любовь бесконечна. Россия святая и праведная.
Когда из титанового корпуса лодки извлекут ракеты, вырежут ядерное сердце реактора, извлекут бесформенное месиво обугленного металла и останется одна огромная пустая оболочка в сварных швах и тяжелых заклепках — пусть этот корпус водрузят на крутом берегу Кольского залива, чтобы виден был всем плывущим в океане кораблям. Этот корпус станет не просто памятником, но храмом "красной эпохи", которая в длинной череде русских веков сохранится, как драгоценная заповедь, неисчезающая мечта, неистребимое звено истории. В этот храм пригласят лучших живописцев, которые покроют вмятины и ожоги корпуса фресками и мозаиками.
Баталисты напишут картины великих сражений и схваток, в которых рождалась "красная эра". Походы гражданской, битвы Отечественной, сражения в Азии, в Африке, когда "красная вера" захватила планету, и революции, одна за другой, словно букеты цветов, распускались на всех континентах. Художники эпического склада изобразят великие стройки во льдах и песчаных пустынях, плотины на Енисее и Ниле, города в Каракумах, космодромы у полярного круга. Портретисты напишут лики "красных" вождей и пророков, героев и мучеников, летописцев и провидцев. Художники-космисты напишут лучезарные бездны Вселенной — их коснулись руки Гагарина, который, как волшебный фонарщик, зажигает в темноте разноцветные планеты и луны, развешивает лучистые лампады светил. Как садовод, сажает в Мироздании чудесный сад Русского Рая.
Этот храм "красной веры", неопалимой, пронесенной сквозь катастрофы и казни, будет местом паломничества бессчетных богомольцев земли. Народ никогда не забудет вселенского подвига "Курска", своей смертью поправшего смерть Родины, давшего новой России бессмертных героев и праведников.
Атомные лодки, скользящие в пучинах океана, как подводные монастыри, где экипаж подобен братии. Стоят на постах, на страже, на бессонном бдении, на чуткой молитве. Щупальца подводных радаров, лепестки эхолотов, ушные раковины гидролокаторов слушают какофонию моря. Гулы подводных течений, хрусты земной коры, игру китов и дельфинов, рокоты корабельных винтов. И среди бесчисленных звуков мира, музыки Океана и Космоса вдруг послышится едва различимый звук, загадочный знак, таинственное, едва уловимое слово. Весть о грядущем Рае. О Бессмертии. О божественной Русской Судьбе.
Иду в черной утробе взорванной лодки. Держу в руках крохотный, найденный среди обломков крестик.



Подписывайтесь на наш канал в Яндекс.Дзен!

Нажмите «Подписаться на канал», чтобы читать «Завтра» в ленте «Яндекса»

17 сентября 2020
150
25 августа 2020
25
28 августа 2020
63
Комментарии Написать свой комментарий

К этой статье пока нет комментариев, но вы можете оставить свой