Авторский блог Александр Проханов 03:00 2 апреля 2001

В ГОСТЯХ У АСТРОСА

0
Author: Александр Проханов
В ГОСТЯХ У АСТРОСА (Глава из романа "Проект Суахили")
14(383)
Date: 03-04-2001
Это не был кабинет в обычном понимании, но овальное помещение с элептической кривизной стен, на которых размещалось множество телевизионных экранов. Каждый мерцал, полыхал, пульсировал. На каждом двигалось живое многоцветное изображение. Экранов было столь много, что они напоминали библейский апокриф об ангеле смерти, чье тело, крылья, каждое перо усыпано множеством мерцающих глаз. Экраны были на потолке, создавая искусственное небо, по которому проносились изображения. Лакированный, льдисто сверкающий пол отражал разноцветные всплески.
Астрос сидел за пультом, управляя экранами, увеличивая двигающиеся объекты, приближал или удалял. Жадно всматривался, словно пил разноцветный пьянящий напиток, клокотавший в стеклянных кубках. Его красивое, белое с румянцем лицо пылало возбуждением. Выпуклые синие глаза жадно бегали по экранам. Белокурая, вьющаяся шевелюра казалась пышной, словно ее переполнял пенный шампунь. Красные губы набухли влажным соком.
На экране, куда были устремлены его восхищенные глаза, был труп молодой, изрезанной женщины, лежащей на бетонном полу. По распухшему лицу, в слизи и сукрови, ползали мухи. На ноге были видны следы проволочной петли. Груди были обрезаны. А в паху, среди волосяного покрова, торчал какой-то предмет. Астрос увеличил изображение, и стало видно, что это мокрое, забитое в плоть долото.
Белосельцева передернуло, он перевел глаза на другой экран, и там из-под развалин взорванного дома спасатели в касках и оранжевых комбинезонах вытаскивали раздавленную девочку. Ребенок был мертв, с окровавленной бесформенной головой. Оператор умело и подробно показывал маленькую детскую руку с расплющенными пальчиками.
Белосельцеву стало не по себе, он резко увел взгляд вдоль овальной стены и остановил его на экране, где показывали больничную палату, ряды железных коек, и на них, свесив к полу худосочные ноги, сидели больные с огромными, вздутыми головами, похожими на целлофановые пакеты, в которых переливалась дурная мутная жидкость. Вяло сочилась из бесцветных глаз, беззубых ртов, темных провалившихся носов. Все были на одно лицо, напоминали головастых мальков, выведенных искусственным способом из болезнетворной икры.
Белосельцеву стало худо, захотелось спрятаться, убежать. Но отовсюду, куда бы ни кидался испуганный взгляд, его встречали яркие, огнедышащие экраны, из которых стреляли в него образы умертвленной и страдающей плоти. Взорванные, упавшие под откос поезда с окровавленными жертвами. Картины казней с палачами, стреляющими из пистолета в затылок. Взрывы домов, по которым в упор бьют установки залпового огня. Похороны солдат с заплаканными лицами матерей.
Он почувствовал, что сходит с ума. Не хотелось жить. Было желание закрыть глаза, спрятаться в глубь самого себя. Но и сквозь закрытые веки просачивались разноцветные образы смерти, зажигали на сетчатке картины разрушений, обезображенные тела, изувеченные машины и здания. Кабинет был изуверской камерой пыток, куда его затолкали, подвергая изощренным мучениям. Астрос казался злым повелителем мира, следившим за движением мирового зла, принимавшим из разных точек планеты рапорты о совершаемых злодеяниях, которые открывались ему на экранах.
Экраны мигали своими окровавленными веками. Напоминали котлы, в которых варилось жуткое пойло, всплывали трупы, полыхали взрывы и пузыри, обрушивались горящие самолеты и здания, и все мешалось в кипящем вареве, булькало и вскипало.
С варева снимали гнилую пенку, делали пробы, добавляли отрав и ядов. Кидали в кипяток убитого солдата, лежавшего у гусениц подбитого танка, опрокидывали изнасилованную женщину, скрученную железным тросом, сыпали гробы, накрытые трехцветным флагом, обваливали железнодорожный мост, который тонул и плавился, как в мартене.
Экраны пульсировали, как индикаторы кипящего автоклава. Отвар, похожий на жидкое зловонное мыло, приготовленное из мертвых костей, проходил фильтрацию, остужался в змеевиках, прокручивался в сепараторах. Из него удаляли грубые фракции, извлекали тонкие летучие составы. Невесомые и прозрачные, как эфир, состоявшие из чистейших смертоносных ядов, они всасывались в бетонное тулово башни, мчались ввысь, струились к вершине и с отточенного острия впрыскивались в атмосферу. Клубились у вершины башни, словно угарный туман. Уносились ветром в пространства огромной страны. Оседали, словно изморозь, на крыши городов и селений. Проникали, как невидимый газ, в каждый дом и семью. И тогда у беременной женщины случался выкидыш. Или рождался хвостатый младенец. Или умирал от инфаркта старик. Или спивался подросток. Или юноша становился бандитом. Или художника оставлял талант. Или девушка шла на панель. Или случалась страшная семейная ссора со смертоубийством. Или начинал вымирать поселок. Или взрывалась на старте ракета. Или целая область погружалась в уныние, и люди сидели, как пораженные столбняком, не замечая своих холодных и голодных жилищ.
— Хочу совершить вместе с вами маленькую экскурсию, показать наше производство, чтобы вы знали, чем можете располагать при проведении операции...
Астрос загадочно улыбнулся, изобразив на своем сияющем лице один из таинственных иероглифов, дающих ключ для прочтения древней криптограммы. Вывел гостей в едва заметную дверь, оставив за собой огнедышащую стоглазую пещеру, в которую со всего мира сносили убитых и изувеченных.
Пространство, где они очутились, казалось бесконечным, не умещалось в стеклянную призму телецентра. Переливалось из объема в объем, меняло направление, кривизну, подчиняясь странной геометрии, напоминавшей структуры городов будущего, созданных архитектором-фантастом. Фантастичность состояла в том, что это объемы, похожие на стеклянные дирижабли, перламутровые раковины, отсеки огромных стальных кораблей, были невидимы снаружи, с многолюдных улиц и площадей, не обнаруживали себя среди останкинских прудов и парков, графских усадеб и православных храмов. Их пространство принадлежало другому, асимметричному миру, вход в который вел сквозь узкую дверцу в кабинете Астроса.
Они оказались перед стеклянной стеной, охраняемой автоматчиками, сквозь которую сверкала, вспыхивала, распускалась электрическими радугами волшебная зала, где, казалось, шел вечный праздник. Вспыхивали фейерверки, взлетали огненные фонтаны, вращались карусели, взрывалась бравурная музыка.
— Это наша игротека. Здесь мы снимаем телевизионные игры, исходя из магической формулы: "Вся наша жизнь — игра!" Астрос, озаренный переливами зала, становился то изумрудно-зеленым, то пурпурно-розовым, то огненно-золотым. Напоминал хамелеона, менявшего окраску, созвучно таинственным, охватывающим его тело эмоциям. — Эти игры, отражающие сущность человеческих начал, мы транслируем в общество, воздействуя на его инстинкты и побуждения.
Множество телекамер, управляемых сосредоточенными операторами, снимали сразу несколько игр. Одна из них, под названием: "Поединок умов", проходила в стеклянном отсеке и состояла в том, что два соперника в разных углах держали во рту длинные, похожие на свирели трубки. Выдували из них разноцветные мыльные пузыри. Один — нежно-голубые, другой — темно-красные. Пузыри множились, не лопались, переливались в лучах. Наполняли комнату до краев, сталкивались, давили один на другой, захватывали в свое мерцающее прозрачное вещество дующих игроков. Душили их, лишали воздуха, погружали в пузырящуюся слюну. Игрок начинал задыхаться, дул что есть силы в трубку, стараясь оттеснить прозрачную, поглощавшую его массу. Выбивался из сил, падал в обморок от удушья, окруженный бессчетными пузырями. А счастливый победитель в изнеможении вырывался из мыльного ада. Как гладиатор, сотрясал кулаками. Под победный марш, весь в разноцветной слизи, получал денежный приз.
Вторая игра называлась "Дантес", и состояла в том, что соперники, выходя на рубеж стрельбы, из длинных трубок, напоминавших оружие африканских пигмеев, с силой выдували легкие дротики, которые летели сквозь лазерные лучи, подсвеченные подобно ночным мотылькам. Вонзались в большой портрет Пушкина, покрытый легкой, пронумерованной сеткой, где каждое попадание — в глаз или в лоб, или в щеку — исчислялось очками. Тот, кто выбивал из Пушкина наибольшее количество очков, нарекался Дантесом, награждался богатым подарком.
Третья игра, "Увод капиталов", была чисто электронной и представляла из себя огромный, во всю стену, электронный лабиринт с запутанными ходами и маршрутами. Лабиринт начинался от стен "Московского банка", включал в себя множество препятствий и ловушек в виде агентов ФСБ, налоговой полиции, таможенного контроля, "Интерпола", подставных клиентов, бандитских групп. Победителем в игре оказывался тот, кто находил безопасный маршрут, проводя электронную, пульсирующую золотом нить сквозь все тупики и ловушки. Умудрялся переправить деньги из "Московского банка в "Банк оф Нью-Йорк", сквозь оффшорные зоны и банки-посредники, прибегая к одной-единственной хитроумной комбинации. Победителя нарекали "Русский Сорос" и награждали билетом в средиземноморский круиз.
— Эти игры, — Астрос радостно убеждался в том сильном впечатлении, какое произвели игры на Белосельцева, — при кажущейся наивности и простоте моделируют поведение, сложным образом подавляют или возбуждают различные области подсознания у отдельной личности или у целых социальных групп. В период социального напряжения, массового недовольства, во время массовых вспышек шовинизма или пережитков имперского чувства эти игры подобны психотропным препаратам. Меняют ориентацию протестного чувства. Могут перенацелить его с исполнительной власти на парламент, с олигархов на лидеров оппозиции. Игры составлены с учетом последних достижений психиатрии. Запатентованы нами, как чисто русское средство....
Белосельцеву казалось он находится под воздействием веселящего газа, делающего смерть безболезненной. Множество крохотных, разноцветных кристалликов, наподобие битого стекла, вонзались в него, проникали в кровь, начинали растворяться, распускали по всему телу сладкие яды, от которых кружилась голова и начинались галлюцинации. Одна из них принимала вид огромной перламутровой жабы, облаченной в костюм тореадора, с раздутыми защечными пузырями, в серебряных эполетах, в шелковом красном поясе на складчатом животе. Жаба внимала мигающей, как кассовый аппарат, музыкальной шкатулке и с первых трех тактов угадывала мелодию шлягера "Мальчик хочет в Тамбов, таки-тики-та". Эта мелодия, вместе с веселящей отравой, поражала все функции мозга, лишала родовой памяти, превращала полушарии в кислый отечный гриб. Чтобы не сойти с ума, Белосельцев блокировал эту трехтактную мелодию беспорядочным набором стихов и песен. "Степь, да степь кругом...", "Выхожу один я на дорогу...", "Я встретил вас, и все былое..." Мучительно, с остаточной головной болью выбирался из-под магического воздействия веселых аттракционов.
Второе, застекленное помещение с молчаливыми автоматчиками у входов, своей пластикой, овалами и округлостями странным образом напоминало формы человеческого тела, как его напоминают ванны, биде, умывальные раковины и другие фарфоровые изделия сантехники. В этом чувственном, матово-белом интерьере с выпуклостями, наподобие женской груди, с волнообразными лекальными линиями, повторяющими очертания женских бедер, работало сразу несколько телекамер, играла небесная, космическая музыка. На белом гинекологическом кресле сидела женщина средних лет в строгом английском костюме, с красивой прической, какую носят сосредоточенные на работе дамы-бизнесмены, и умно, точно, как это делают серьезные эксперты и аналитики, рассказывала о своем искусстве управлять оргазмом. Это искусство приобреталось ею в результате длительных тренировок с гуттаперчевыми и целлулоидными шариками, которые она училась сдавливать мышцами влагалища столь сильно, что они выпрыгивали наружу и падали точно в подставленную корзину. Она называла эту игру "сексбол", предлагая ее вниманию девочек старших классов, которые, замирая, покрываясь румянцем, слушали проповедницу.
Тут же, за прозрачной перегородкой, на соседней, ярко освещенной площадке, полулежал в шезлонге молодой мужчина. Трико, напоминавшее серебристую чешую ящерицы, облегало мускулистые плечи, рельефную грудь. Эффектно лепило крепкие бедра и кеглевидные икры. Внушительно, как у балетного танцора, подчеркивало мощь и величие его мужских достоинств. В непринужденной манере, чем-то напоминавшей стиль Ираклия Андроникова, он рассказывал о своей работе "мальчика по вызову". О занятных эпизодах, что случались у него с женами известных банкиров, писателей и политиков. Он не называл имен, но они неуловимо угадывались в тех забавных извращениях, которыми отличались супруги именитых персон. Некоторые из них обходились герою полным истощением или легким увечьем, или длительным неврозом в результате садистских или мазохистких проявлений клиентки. Ему жадно внимали мальчики с интеллигентными лицами, одни из которых возбужденно и бурно дышали, а другие, по всей видимости еще невинные, были готовы упасть в обморок. Это заметно веселило рассказчика. Особым приемом он пускал под серебристым трико волну мышц, которая пробегала от плеч до бедер, еще больше подчеркивая эмблему его профессионального мастерства, напоминавшую скульптуру приподнявшегося на лапах льва.
На третьей площадке розовая, улыбающаяся, напоминавшая кустодиевскую купчиху сидела женщина. Завернутая в белую простыню, словно вышла из сауны, босоногая, распаренная, с обнаженным плечом и чуть приоткрытой грудью, она то и дело смотрелась в овальное зеркало, укрепленное над туалетным столиком. Обращалась к другим собравшимся вокруг женщинам, рассказывая им, как близким подругам, о пользе любовного самоутоления, которое разгружает женскую психику, снимает мучительный "комплекс мужчины". Этим комплексом, по ее словам, страдает множество современных женщин, лишенных сексуальных партнеров, одни из которых спились и больше не способны к мужским проявлениям, другие погибли в многочисленных войнах и катастрофах, оставив одиноких вдов и невест, третьи, и их число неуклонно растет, склоняются к гомосексуальным отношениям, отвергая любовь к женщине, как пережиток старомодных патриархальных эпох. В этих условиях женщина должна обходиться средствами, которые щедро предоставляют ей современная гигиена, электроника и аутотренинг. Кустодиевская купчиха плавно поворачивалась к зеркалу в серебряной рампе, приоткрывая колено, тянулась к туалетному столику, на котором располагались разноцветные кремы, благовония, продолговатые, вибрирующие массажеры, кисточки из нежного птичьего пуха, пучки беличьих хвостиков. Показывала аудитории, как ими следует пользоваться. И аудитория, состоявшая из молчаливых женщин, внимала, и у некоторых появлялись рефлексы и жесты копирования.
— Эта программа переводит "проблему головы", в которой скопилось множество извечно русских неразрешимых вопросов, в "проблему паха", где исчезают национальные особенности и царит сексуальный интернационал. Астрос был возбужден зрелищем женской наготы, нежной музыкой, млечными, плавными формами потолков и стен, напоминавшими разведенные колени, выгнутые, с мягкими желобами женские спины, округлые ягодицы. — Мы создаем электронное эротическое поле над всей Россией. В любой лесной деревушке, в любом фабричном бараке обездоленная женщина или неутоленный мужчина чувствуют себя счастливыми...
Белосельцев испытывал возмущение, позор, жгучее негодование, словно в нем взламывали потаенные, замкнутые запоры. Отворяли замурованную дверь в сырой подвал, где таились его укрощенные страсти и побежденные похоти, прятались усмиренные пороки и преодоленные вожделения, жили взаперти поколебленное честолюбие и смиренная гордыня, толпились яростные слепые инстинкты, на обуздание которых ушла целая жизнь. Все они теперь рвались наружу. Вылетали из подполья, как нарядные, разноцветные нетопыри, брызгали ему в глаза слепящей перламутровой слизью. Спасаясь от них, загоняя обратно в подпол, запечатывая в подземелье, он наобум читал отрывки молитв. "Придите ко мне, все страждущие и обремененные, и я успокою вас ..."."Суди меня, Господи, не по грехам моим, а суди меня по милосердию Твоему..." " Сердце — есть храм Бога живого..." Старался заслониться от срамных, сладострастных картин образами мамы и бабушки, расходуя на эту борьбу остаток отпущенной ему в жизни энергии.
Они перешли в следующий отсек, где помещался огромный экран. Перед ними за пультом сидел оператор, худой и ржавый, как старый гвоздь. Гнутый, искривленный, покрытый рыжими волосками, желтыми веснушками, шелушился, отслаивался, озираясь на появившегося хозяина круглыми безбровыми глазами.
— Это лаборатория антропологической коррекции, — пояснял Астрос, с нескрываемой гордостью обходя свои владения, как обходят волшебный сад, позволяя избранным гостям любоваться невиданными растениями и цветами. — Мы создаем телевизионный продукт, с помощью которого подавляем антропологический шовинизм русских. Отдаляем угрозу "русского фашизма", снимая у русских националистов чувство мессианства, миф об их превосходстве над другими народами. Астрос едва заметно кивнул оператору, и тот, понимая его без слов, хлопнул своими круглыми птичьими лазами, отчего загорелся первый, огромный, во всю стену экран. На нем возникло лицо, обезображенное гневом, с оскаленным мокрым ртом, редкими желтыми зубами, узким лбом, над которым рассыпалась потная белесая прядь. Маленький нос с вывернутыми ноздрями и злые кабаньи глазки усиливали впечатление животной силы и ярости. Звероподобное существо было одето в русскую косоворотку с северным орнаментом, состоящим из языческих деревьев, волшебных коней и сказочных наездников, и отражало, по замыслу фотографа, характерные для русских узколобие, свинообразие и свирепость.
Изображение исчезло, и возникло другое — заключенный в тюрьме, понурый, бритый наголо, с провалившимися чахоточными щеками, с затравленными, глубоко запавшими глазами, в которых были мольба, страх, ожидание неминуемой гибели. Вслед за этим возник солдат, в камуфляже и каске, с выставленным подбородком, безумными глазами, стреляющий от живота из автомата по невидимым, но предполагаемым мирным жителям, падающим от пуль женщинам, окровавленным детям. Его сменил пациент в больничном халате, бессильно сидящий на убогой койке среди капельниц и резиновых грелок, с вытянутой шеей, похожий на усталую беззащитную клячу, ослепшую от непосильной работы в шахте. Опять возник уже знакомый громила с кабаньими глазками в русской косоворотке, напоминая зрителю, что предшествующие персонажи относятся к русскому типу, подавленному, аморальному, бездуховному. Вновь потянулась череда портретов, прекрасно выполненных, тонко улавливающих психологию. Демонстрант под красным знаменем, безобразный, полный ненависти, с плохо выбритым старообразным лицом, в нелепых стариковских обносках, с портретиком Сталина на груди. Следом — дебил с улыбающимся слюнявым ртом, безмятежно счастливыми, водянистыми глазками, ковыряющий грязным пальцем в носу. Его сменил нищий, похожий на волосатого зверька, опирающийся на костыль, среди реклам женского белья, элитного жилья и итальянской мебели. Нищий протягивал руку, и искусная фотокамера фиксировала трещины и заусенцы ладони, несколько монет, прилипших к складкам кожи. И снова портрет свирепого животного в косоворотке с русским языческим орнаментом, обозначавшим национальность и антропологический тип. Ряды продолжались бесконечно, сливаясь в нечто отталкивающее, выродившееся и опасное.
— Подбирая для всех телевизионных сюжетов определенный тип персонажей, мы тем самым умеряем антропологическую гордыню русских, насыщая зрительный ряд другими национальными типами, что абсолютно необходимо в нашем многонациональном государстве, где проживают якуты, татары, кавказцы, — Астрос говорил профессорским тоном, словно читал лекцию по генетике, описывая воздействия на генетический код подопытных организмов, поддающихся направленным видоизменениям. — Мы предлагаем нашим телезрителям другой антропологический тип, который может примирить реликтовые импульсы национального подсознания. Создаем типологический образ, на котором соединялись бы все остальные народы, — Астрос едва заметно кивнул оператору, и тот, понимая, моргнул своими круглыми, чуть ошалелыми глазами, действующими подобно кнопкам пульта.
На экране возник портрет Альберта Эйнштейна, задумчивый, тихий, с глубокой мировой печалью в прищуренных добрых глазах, где присутствовал звездный отсвет мироздания, на которое были устремлены возвышенные помыслы великого всечеловека. Его пальцы утомленно лежали на листках бумаги, где простыми чернилами, еще не просохшими, была начертана известная формула, соединяющая воедино массу и энергию, время и пространство, Библию и атомную бомбу, шекель и холокост, Иисуса Навина и отрезанную голову Олоферна, "Стену плача" и стриптиз-бар на Манхэттене, а также удивительные еврейские мелодии, лучшая из которых — "Семь сорок", была добыта методами квантовой механики из световой волны и являлась музыкой мю-мезонов и нейтрино.
Эйнштейн исчез, и его сменил известный одесский юморист, пухленький, милый, скосил головку набок, лучился вишневыми глазками, вызывая к себе прилив невольной симпатии, чем-то, быть может, нежной формой ушей, напоминая великого физика. Вслед за ним возник молодой красавец, политик правого толка, еще недавно мечтавший стать президентом, иссиня-черный, слегка волнистый брюнет с глазами печального, все понимающего спаниеля, о котором говорили, что он подъезжает на "шестисотом мерседесе" до определенного места, пересаживается на старенькую "Волгу" и на ней приезжает на работу, где обычно дежурил неизменный пикет голодных учителей и шахтеров. На смену ему появился известный артист-кукольник, аскетический, горбоносый, с дряблым стариковским ртом, но очень добрыми, хоть и печальными глазами, какие можно было увидеть в палисадниках Бердичева и на картинах Шагала, но после отмены черты оседлости и большевистской революции те же глаза, став строже и беспощадней, смотрели со всех партийных трибун, политических митингов и манифестаций. Вновь появился Эйнштейн, подчеркивая свое родовое сходство с только что промелькнувшими персонажами, — все те же печальные благородные усы, устремленный в неэвклидово пространство взгляд, любовь ко всему живому и неживому, неизменная, как "постоянная планка". Из этого эталона, повторяя его и видоизменяя, потянулись типажи одного и того же, одаренного, интеллигентного племени, своим терпеливым присутствием, талантливыми разносторонними деяниями искупающего недостатки грубого и свирепого народа, отнимающего у человечества шестую часть планеты. То были — благообразный музейный работник среди древних фолиантов. Министр иностранных дел, похожий на Иуду с картины Леонардо да Винчи "Тайная вечеря", всеми отпущенными ему талантами приближавший НАТО к Москве. Известный банкир, чья финансовая группа поддерживала московского мэра. И, наконец, сам Астрос, благодушный, наивно-беззащитный, в домашнем костюме, с жестяной лейкой, поливающий клумбу садовых ромашек.
— Продемонстрированный тип способствует сглаживанию этнических конфликтов в России,— пояснял Астрос, — он легко узнаваем в мире, помогает России на антропологическом уровне встраиваться в мировое сообщество...
Белосельцев испытывал страдание, боясь, что оно будет замечено проницательным Астросом, и он будет изобличен, как агент, проникший в "святая святых" противника. Он понимал побуждение народа, атаковавшего "Останкино" в кровавом октябре, когда мужчины и женщины шли на пулеметы, заваливая своими горячими телами стеклянный брусок телевидения, в предсмертных муках перегрызая зубами бетонный стебель башни. Ими двигал инстинкт матери, заслоняющей свое чадо от зверя, инстинкт отца, принимающего пулю, предназначенную для сына. Он сам был готов обвязаться гранатами и кинуться на освещенные, усыпанные огненными бриллиантами площадки, взорвать телекамеры и экраны, как панфиловцы в 41-м подрывали танки фашистов. Но это было невозможно. Зло, обитавшее здесь, носило нематериальный характер.
Помещение, в котором они оказались, охраняемое не только молчаливыми стражами, но и стальными турникетами, детекторами и рентгеновскими лучами, — напоминало пошивочную мастерскую, ателье скульптора и химическую лабораторию вместе взятые... На досчатых верстаках были разбросаны цветные лоскутья шелка, бархата, золотистой парчи, лежало множество ножниц, портняжных лекал и подушечек, утыканных иглами и булавками. Тут же стояли миски с глиной и гипсом, высились груды мятого пластилина, остывала электрическая печь для обжига. Был выложен маленький горн с грудой красневших углей и кузнечными мехами средневековой формы, какие изображаются на картинах Босха и Брегеля. На столах поблескивали колбы с разноцветными растворами, реторты с мутной жидкостью и кристаллическими осадками, пинцеты, пробирки, мудреные аппараты, соединенные змеевиками и раструбами, перенесенные сюда из лабораторий алхимиков. Отдельно, на полке, расставленный в неслучайном, тщательно подобранном порядке, тянулся ряд предметов, назначение которых лишь смутно угадывалось. Тут было несколько хрустальных призм и пирамид с заключенными в прозрачную глубину яркими радугами. Лежали засушенные лапки птиц, мышей и лягушек, и среди них человеческая кисть, обтянутая черной иссохшей кожей, с желтыми ногтями и костяными фалангами. Стояли светильники и подсвечники в виде замысловатых иероглифов, лежал обглоданный свиток папируса, и была раскрыта замусоленная старинная книга, где на толстых страницах были изображены кабалистические знаки, геральдика тайных союзов, тянулись строчки неведомого, похожего на клинопись, шрифта.
И среди всего этого музейного множества, едва заметный, зарывшийся в груды лоскутьев, прячась за реторты и колбы, находился человечек, маленький, чернявый, с вишневыми глазками зоркого зверька, с узкой, словно углем, от уха до уха, проведенной бородкой. Он был карликом, сидел на стуле, не доставая ногами земли. Обнаружил себя звяком ножниц, казавшихся огромными в его крохотных цепких руках, которыми он, однако, ловко орудовал, вырезая из серебряной парчи затейливый завиток.
— Прошу знакомиться — Маэстро! — Астрос сделал жест, словно преподносил гостям маленького, дрессированного хомячка, который вспрыгнул на ладонь хозяина и держал в передних лапках листок капусты, обмусоливая его и обгладывая. — Сотворяет кукол, как Господь сотворил Адама, вдыхая в него душу живую, — человечек блестел умными глазками-ягодками, позволяя Астросу витийствовать. Хотя сам, по-видимому, знал о себе нечто большее. — В этой скромной мастерской мы шьем и кроим политику. Лепим репутации лидеров. Обжигаем в тигеле их характеры. Добываем "философский камень" истории, -Астрос положил руку на хрустальную призму, словно уловил радужную комету. Другой ладонью накрыл волшебную книгу с магическими формулами, будто собирался совершить колдовство. — Наша кукольная программа — не фарс, не политическая карикатура, не забавный спектакль марионеток, как полагают простосердечные обыватели. Это магия, мистерия, таинство, основанное на мистическом соотнесении Образа и Прообраза. Управление судьбой Прообраза с помощью магического обращения с Образом, — Астрос сжимал в ладони пылающую, уловленную из Космоса комету. Другая ладонь лежала на кабалистической книге. Просвечивала насквозь алой кровью, сквозь которую проступал начертанный астрологический знак. Он был режиссер, творец великого спектакля, где сильные мира сего низводились до размеров матерчатых и глиняных марионеток, и он управлял ими с помощью тончайших паутинок, которые сходились в его ладонь радужным лучистым пучком. — В этом магическом классе разрабатываются сюжеты, которые потом, через невинные кукольные сценки, вбрасываются в жизнь. Обретают черты финансовых кризисов, государственных переворотов, вооруженных конфликтов. На это работают целые оккультные сообщества, тайные кружки экстрасенсов, объединения эзотериков, посвященные кланы астрологов и звездочетов. Они повсюду. В Москве, в Петербурге, в верховьях Енисея, в горном Алтае, в шаманских чумах Таймыра, в языческих капищах Мордовии, в законспирированных ложах и сектах, действующих чуть ли ни в кремлевских палатах. Их одновременный экстрасенсорный удар соединяется с электромагнитной телевизионной волной, и миру навязывается образ, по которому он вынужден действовать. Мы гордимся тем, что нам удалось соединить новейшие достижения электронной цивилизации, индустрию развлечений и древние колдовские знания.
Белосельцев и прежде догадывался о природе этих коротких и ярких кукольных представлений, где марионетки напоминали одушевленных идолов, за каждым из которых числилась волшебная власть над стихиями. Над водой, огнем, льдом. Над человеческой кровью и лимфой. Над снами и душевными болезнями. Над страстями и похотями. Над временами года и небесными светилами. Бесхитростные сценки, забавно пародирующие литературные сюжеты из мировой классики, на самом деле были мистериями, после которых у зрителя слепли и гасли целые области чувств и открывались неведомые, реликтовые чувствилища, узнающие приближение беды. Теперь, оказавшись в глубине волшебной пещеры, где обитал вещий карлик, похожий на подземного зверька, Белосельцев старался погасить в себе чувства и эмоции, чтобы их не уловили чуткие антенны волшебника, не направили в его сердце парализующий экстрасенсорный удар.
— А теперь посмотрим на кукольный забавный народец, который так же, как и мы с вами, рождается, живет, умирает. Сначала умирает кукла, а уж потом изображенный ей человек, — Астрос печально улыбнулся, как ведающий земные концы и начала. Двинулся в дальнюю половину комнаты, увлекая за собой посетителей.
Белосельцев услышал цокающий звук, словно на пол с подоконника спрыгнула мягкая кошка. Это карлик соскочил с высокого стула и ловко побежал перед ними на кривых ножках, переваливаясь, оглядываясь выпуклыми веселыми глазками, скаля мелкие зубки, как смешная собачка.
На длинном верстаке лежали в ряд куклы, кто запрокинул вверх мертвенные лица, кто уткнулся носом в доски, в истрепанных облачениях, со следами копоти и надрезов, окропленные какими-то ржавыми пятнами. В некоторых куклах торчали булавки, у других были подрезаны носы и уши, словно марионетки побывали в игрушечной камере пыток, где их жгли игрушечными паяльными лампами, резали игрушечными лезвиями, брызгали игрушечной кислотой…
— Это наши мертвецы, которых больше нет ни на сцене, ни в политике. Так решил Маэстро! — Астрос опустил руку на вьющуюся шевелюру карлика, а тот благодарно потерся о ногу хозяина.
Среди умерщвленных кукол Белосельцев узнал нескольких членов администрации президента, еще недавно блиставших красноречием, заполонявших экраны, комментирующих острейшие вопросы политики, теперь же почти позабытых, канувших в небытие. Здесь была кукла народного Трибуна, сотрясавшего основы режима, собиравшего под свои знамена тысячные толпы, оглашавшего площади пламенными мегафонными речами. Над куклой надругались, отрезали кисти рук, как Че Геваре, плеснули в лицо ядовитой кислотой, стянули с одной ноги обувь, обуглив ступню и пальцы, оставив на другой нелепый грязный башмак. Тут были недавние министры, опрокинутые правительственными кризисами. Властители дум, имена которых вдруг разом и навсегда позабылись. Пресс-аташе президента, славный своим тайными любовными похождениями и явными толкованиями скандальных заявлений Истукана. Они умерли от неизвестных политических эпидемий. Их обезображенные тушки лежали на верстаке, как в морге, с маленькими, прикрепленными к ногам номерками. Здесь же, без одежды, совершенно голая, с едва заметным клубеньком между ног, лежала кукла Прокурора, узнаваемая по лысине и рыбьим, водянистым глазам.
Карлик небрежно поворошил мертвецов. Выбрал одну марионетку, изображавшую прежнего спикера Думы. Еще недавно надменный, честолюбивый и праведный, мечтавший о президентстве, он канул в лету, как назидание глупцам. Кудесник осмотрел ее со всех сторон. Цокая каблучками, подбежал к очагу. Кинул куклу на неостывшие угли. Стал что есть мочи работать старинными мехами, похожими на голову длинноклювой птицы. Вдувал в угли жар. Кукла вспыхнула и мгновенно сгорела, оставив в воздухе запах паленых волос и жареного жира. Совершив кремацию, карлик неторопливо вернулся.
— Ну а это наш действующий актив, — произнес Астрос, отворачиваясь от улетающей струйки дыма, — им еще рано в печь.
Над верстаком, подцепленные на аккуратные петельки, свесив руки и ноги, опустив на грудь головы, висели узнаваемые кумиры современной политики, которые в бесконечных комбинациях, в самых разных нарядах и облачениях появлялись на экране. То в роли героев Шекспира, то персонажами Декамерона, то действующими лицами русских народных сказок. Их было множество, разнолицых, разномастных, но в одинаковых позах, напоминавших общипанных куриц, подвешенных на фабричный конвейер. Тут присутствовал лидер коммунистов, чье лицо было слеплено наподобие клецки. Был Мэр, похожий на Фантомаса. Был известный молодой демократ, черный и кудрявый, как пудель. Был олиграх, напоминавший облезлую белку. Был главный "яблочник" с маской вечного неудачника. И, конечно же, истукан, представленный, как благодушный русский дед, глуховатый и незлобивый, допускающий в свой адрес насмешки и издевательства. И среди всего этого скопища, недвижного, заколдованного, готового по взмаху волшебной палочки вскочить, заголосить, затараторить, исполнить какую-нибудь злую притчу, в которой опытный глаз усмотрит намек на текущую придворную интригу, или тонкий донос, или иносказательный приговор неудачнику, — среди всей этой коллекции висел Премьер. Остро схваченный скульптором, с пухлыми щеками, без подбородка, с бабьим безвольным ртом, испуганными недоверчивыми глазками.
— Каков герой!.. — Астрос тронул куклу, и та закачалась на шелковой петельке. — Друг ваххабитов, говоришь?.. Наследник престола?.. Что скажешь, Маэстро? — он перевел на карлика потяжелевший, ставший потусторонним взгляд. И тот вдруг выхватил из обшлага длинную булавку для галстуков, украшенную крупным бриллиантом. С силой вонзил в Премьера. Булавка вошла с тихим стоном, как в живую плоть. Белосельцев обморочно подумал, что настоящий Премьер в эту секунду почувствовал острую боль в сердце, и из его рук выпал и разбился бокал с шампанским. Кукла безвольно качалась, в ней торчала булавка с мерцавшим алмазом.
На той же перекладине, чуть поодаль, висели новые куклы, недавно изготовленные, ни разу не побывавшие в передаче. Белосельцев пытался узнать прототипы, но лица были незнакомы. Лишь в одной смутно угадывался вновь избранный губернатор, по-видимому тот, из кого хозяева кукол собирались делать влиятельную персону.
Еще дальше, на верстаке, на специальном штативе, размещалась свежевылепленная пластилиновая фигура, которая должна была служить основой для будущей куклы. Белосельцев рассеянно вглядывался. И вдруг отчетливо, в надбровных дугах, в узком лице, в крупных губах и твердом, чуть выдвинутом подбородке узнал Избранника. Скульптура была недоделана, кругом лежали ломти пластилина, резцы и лопаточки для шлифования поверхности.
— Этот фантом явился неизвестно откуда, загадочный, тихий, под завесой тайны. Кто им управляет? Куда ведет? На каком повороте дороги он исчезнет, как и явился? — Астрос задумчиво смотрел на Избранника, словно решал, как поступить, — завершить ли изделие, или скомкать, превратить в бесформенную глыбу пластилина с мраморными цветными прожилками. — Как мы поступим, Маэстро?
Карлик подвинул высокую скамейку. Вскарабкался на нее с ловкостью белки. Протянул к Избраннику маленькие ловкие руки. Стал оглаживать, согревать, размягчать. Втирал в него свое тепло, вталкивал свою жизнь. Приговаривал, припевал, бормоча неясные заклинания. Касался подушечками пальцев висков, ушей, широкого лба, выпуклой макушки. Словно метил, находил сокровенные точки, подчинял своей воле, своей колдовской власти.
Белосельцев испугался, что тайна Избранника будет разгадана. Их секретный союз и заговор будет раскрыт. Весь изощренный проект, направленный на воссоздание Родины, будет погублен. Подчиняясь слепому жаркому чувству, с каким, должно быть, Александр Матросов кинулся на пулеметную амбразуру, или летчик Гастелло направил свой самолет на вражеские цистерны с горючим, с тем же жертвенным ослеплением и бесстрашием, в порыве любви и ненависти, Белосельцев заслонил собой Избранника. Перенес в пластилиновую форму свое изображение. Почувствовал, как стало больно вискам, как выдавились от черепного давления глаза, заломило за ушами, и в мозгу взбухла, готовая лопнуть, кровяная артерия. Карлик перестал массировать скульптуру и удивленно на него оглянулся.



Подписывайтесь на наш канал в Яндекс.Дзен!

Нажмите «Подписаться на канал», чтобы читать «Завтра» в ленте «Яндекса»

Комментарии Написать свой комментарий

К этой статье пока нет комментариев, но вы можете оставить свой

1.0x