25 апреля состоялся творческий вечер Петра Вячеславовича Калитина, известного философа, писателя, поэта – и, антиномично, «безумца – с 1961 года рождения», – доктора философских наук, профессора – и одновременно младенеца («по части классической рациональности и интеллигенции»).
Мероприятие проходило в рамках Клуба метафизического реализма ЦДЛ. Ведущим был Сергей Юрьевич Сибирцев, известный писатель и публицист.
На вечере состоялся разговор о самом важном, пожалуй, вопросе: каковы те здоровые духовные корни русского мира, которые должны дать ростки в современную эпоху? Калитин, человек универсальных знаний, раскрывал эту тему в историко-философских и историко-литературных контекстах, ошеломляя потоком информации из различных гуманитарных областей. В 2008 г. он уже затрагивал подобную проблематику в работе «Россия – не для “нормальных”» («при-части безумно-истинной русскости»). В новой книге писателя, «Тысячелетнее царство русского юродства», которая скоро выйдет в свет, «ненормальная» тематика будет расширяться. (Известно, что первым юродивым на Руси был Исаакий Печерский (XI в.).)
Философ пытался донести до присутствующих мысль о том, что традиционное поклонение таким гениям, как А.С. Пушкин, Ф.М. Достоевский, Л.Н. Толстой, затмевает перед нашим взором блеск других авторов, которые тем не менее являются подлинными звёздами русской мысли. К последним он отнёс А.В. Суворова, которому, как отмечалось, было не чуждо светское интеллектуальное юродство, А.С. Шишкова, позднего Н.В. Гоголя, Н.И. Лобачевского, А.А. Григорьева, М.Е. Салтыкова-Щедрина, Н.С. Лескова, К.Н. Леонтьева, Ф.И. Тютчева, Д.И. Менделеева, Ф.А. Степуна, который был близким другом Г.Г. Гадамера. Этим мыслителям, по мнению докладчика, не была присуща авторская гордыня, к которой склонялись некоторые признанные корифеи.
Профессор выступил с тонкой философской и литературной критикой некоторых идей Достоевского. Указывалось, что Д.П. Святополк-Мирский также воспринимал творчество известного писателя как симптом упадка русской души, оно может разжалобить только «психопатов» («История русской литературы»). Степун же подчёркивал, что только после 1917 г. русские стали «обживать подполье своих душ». И неслучайно с настоящей большевистской оперативностью роман «Братья Карамазовы» вышел в Петрограде в 1918 г.
Согласно О. Шпенглеру, в ХХ в. оригинальный русско-славянский культурно-исторический тип только выходит на всемирную арену, хотя западному читателю уже были известны и Пушкин, и Достоевский. Мысль о «всемирной отзывчивости русской души», так полюбившуюся многим, на публичном заседании Общества любителей российской словесности 1880 г. первым, между прочим, высказал И.С. Тургенев. Но это, в принципе, не важно, поскольку «пресловутая всеотзывчивость», согласно Калитину, всё равно свидетельствует о нашем ложном духовном корне, а, по сути, «диалектически» гнилом, от которого можно получить заведомо ущербный и «излишний» плод.
Выступление философа, как и обычно, шокировало некоторых слушательниц, поскольку полностью переворачивало сложившиеся представления об истории русской литературы, ломало догмы и стереотипы, прочно укоренившиеся в академическом сознании.
Следует заметить, что критическое отношение к творчеству Достоевского возникло ещё в XIX в. и Пётр Калитин только продолжил эту тему. В частности, Лесков лично знал Достоевского и «имел неоднократные поводы заключать, что этому даровитейшему человеку, страстно любившему касаться вопросов веры, в значительной степени недоставало начитанности в духовной литературе, с которой он начал знакомство своё в довольно поздние годы жизни и по кипучей страстности своих симпатий не находил в себе спокойности для внимательного и беспристрастного её изучения». В.С. Соловьев писал, что Достоевский «стать на действительно религиозную почву никогда не умел». С точки зрения Лескова и Леонтьева, Достоевский – «гуманный космополит».
Оптинские иеромонахи не приняли роман «Братья Карамазовы» Достоевского. Они, смеясь, спрашивали друг друга: «Уж не вы ли, отец мой такой-то, так думаете?» [Дурылин С.Н. К. Леонтьев и Н. Лесков о Достоевском. − РГАЛИ 2980. − 1. 163, л. 110]. «В Оптиной “Братьев Карамазовых” правильным православным сочинением не признают и считают, что старец Зосима ни учением, ни характером на отца Амвросия не похож. Достоевский описал только его наружность, но говорить его заставил совершенно не то, что он говорит, и не в том стиле, в каком отец Амвросий выражается. У отца Амвросия прежде всего строго церковная мистика и потом уже – прикладная мораль. У старца Зосимы (устами которого говорил сам Ф.М.) – прежде всего мораль, “любовь”, “любовь” и т.д., ну а мистика очень слаба» [там же, л. 110]. Духовная же цензура прямо запретила издание учения старца Зосимы, боясь новой ереси. Лесков восклицал: «Не верьте Достоевскому, когда он хвалится, что знает монашество, он знает только свою проповедь любви – и больше ничего. Он в Оптиной пробыл дня два всего...» [там же, л. 110].
Пётр Калитин подводил слушателей к пониманию, что существует какая-то другая, ещё неведомая нам русскость. И, пытаясь расшатать незыблемые основы, он открыл вдруг тот underground, тот духовный пласт, который обнажил всю тщету наших идеалов и призрачность привычных кумиров-идолов. Интересно, что ещё В.В. Розанов, человек «интимного собеседования», писал, что вся русская литература написана не на русские темы.
В своём творчестве Пётр Калитин раскрывает, собственно, русскую реальность отрицательно-положительного бытия, которое состоит в постоянном исчезновении-становление: «есть-несть зараз». В частности, юродивый воспринимался людьми и как святой, и как кощун, похаб. Философ показывает, что инерция западного непротиворечивого, так называемого «нормального» мышления удобна, так как создаёт иллюзию «тотального» владения истиной. Вместе с тем он прозревает апофатические артефакты русского менталитета и в западном контексте, в частности у И. Канта и М. Хайдеггера.
Философ выявляет антиномизм русского языка, высвобождает неизвестные духовные смыслы, усиливая внутреннее звучание слова: на-де-неж-ный = надёжный как деньги; кон-ный = соединение начала и конца; зс-иятельно = зиять и сиять одновременно и пр. С одной стороны, он как бы живописует словом, а с другой, ориентируясь не на букву, а на дух, – достигает музыкальности текста. Неологизмы, поток сознания, причудливое сочетание «философского диалекта» с бытовыми темами расширяют смысловые границы текста, он «уплывает», становится насыщенным и многозначным. Книга, по мнению писателя, должна не успокаивать, а волновать, бросать человека в пропасть его души, обнажать бездну в нём самом и, проводя над пропастью антиномически-последовательного безумия, научить «парить».
