Возвышенная ошибка
Сообщество «Круг чтения» 11:02 4 октября 2018

Возвышенная ошибка

«Пушкинская речь» Ф. М. Достоевского
4

"Пушкинская речь" — одно из самых известных произведений писателя. Но прочитана ли она с должной глубиной и ответственностью?

Ни одно из творений Достоевского не вызывало таких восторгов. Современники рисуют картину всеобщей экзальтации. Мемуарист Д.Н.Любимов вспоминал: "Зала точно замерла... Вдруг из задних рядов раздался истерический крик: "Вы разгадали!" (значение Пушкина. — А.К.). Вся зала встрепенулась. Послышались крики "Разгадали! Разгадали!", гром рукоплесканий, какой-то гул, топот, какие-то женские визги".

Не менее красочно описывает событие сам Фёдор Михайлович: "...Зала была как в истерике, когда я закончил, я не скажу тебе про рёв, про вопль восторга. Люди незнакомые между публикой плакали, рыдали, обнимали друг друга: "Вы наш святой, вы наш пророк!" "Пророк, пророк!" — кричали в толпе... Я бросился спастись (так! — А.К.) за кулисы, но туда вломились из залы все, а главное женщины. Целовали мне руки... Прибежали студенты. Один из них, в слезах, упал передо мной в истерике на пол и лишился чувств".

Реакция необычная, согласитесь. Тот же Д.Н.Любимов пишет: "Думаю, никогда стены московского Дворянского собрания ни до, ни после не оглашались такой бурею восторга".

В чём причина неслыханного успеха? Из множества факторов (мастерское чтение Достоевского — его отмечали многие, патетический стиль самого текста и т. д.) я бы выделил два. Объективный и субъективный.

Сначала об объективном.

Обращу внимание на время произнесения речи — 1880 год. Период для истории русской литературы рубежный. Тремя годами ранее умер Н.Некрасов. Спустя год после пушкинских торжеств не станет самого Достоевского. В 1883 году умрёт И.Тургенев. В 1879-м Л.Толстой вчерне заканчивает "Исповедь", где, по существу, отказывается от своих художественных произведений.

Завершался Золотой век русской литературы. Эпоха, в начале своём давшая А.Пушкина, Н.Гоголя, М.Лермонтова, Ф.Тютчева, а в полноте сил — Л.Толстого, И.Тургенева, Ф.Достоевского. То было вершинное проявление национального духа, выше которого Россия ничего не дала.

Публика инстинктивно чувствовала значимость заканчивавшегося периода. Вопрос заключался в том, кто подведёт итог. Кто включит этот период в историю самых славных эпох всемирной литературы.

Это сделал Ф.М.Достоевский в "Пушкинской речи": "...Мы уже можем указать на Пушкина, на всемирность и всечеловечность его гения. Ведь мог же он вместить чужие гении в душе своей, как родные. В искусстве, по крайней мере, в художественном творчестве, он проявил эту всемирность стремления русского духа неоспоримо, а в этом уже великое указание".

Обращаясь к творчеству Пушкина, Фёдор Михайлович не только уравнял отечественную словесность с ведущими мировыми литературами, но и поставил, пусть в одном пункте, выше них: "В самом деле, в европейских литературах были громадной величины художественные гении — Шекспиры, Сервантесы, Шиллеры. Но укажите хоть на одного из этих великих гениев, который бы обладал такою способностью всемирной отзывчивости, как наш Пушкин".

Вроде бы преимущество не всеобъемлющее, но и самому Достоевскому, и его аудитории было ясно: оно ключевое: "Да, назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное... Стать настоящим русским и будет именно значить: стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и всесоединяющей, вместить в неё с братскою любовью всех наших братьев, а в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой общей гармонии".

"Изречь окончательное слово" европейской и мировой истории — было от чего восторженно взреветь не избалованной похвалами отечественной публике!

Не забудем и о факторе субъективном.

Первоначально открытие памятника Пушкину было намечено на 26 мая по старому стилю — день рождения поэта. В двадцатых числах литераторы, представители различных обществ и учреждений начали съезжаться в Москву. Но 22 мая умерла жена Александра II императрица Мария Александровна. На следующий день газеты опубликовали извещение: открытие памятника в связи с трауром откладывается. Называют новую дату — 4 июня, затем 6 июня.

А публика съехалась! Более двух недель десятки знаменитостей и сотни восторженных ротозеев колобродят по Москве. Устраивают торжественные обеды (25 мая в ресторане гостиницы "Эрмитаж" чествовали Достоевского). Участвуют в литературно-музыкальных вечерах (6 июня на одном из таких вечеров Достоевский прочёл монолог Пимена из "Бориса Годунова"). Общественная жизнь кипит, и с каждым днём вынужденного ожидания градус повышается!

Чтобы понять причины такой взвинченности, надо учесть, что общественной жизни в общероссийском масштабе тогда не существовало. Власть строго следила за тем, чтобы начавшееся после реформ Александра II оживление в обществе замыкалось на местном уровне. Пушкинские торжества давали легальный повод придать этой активности всероссийский масштаб. "Прогрессивная" Россия ждала судьбоносного, пророческого слова. И с каждым днём промедления всё истовее, всё исступлённей.

Вот в какой атмосфере прозвучала "Пушкинская речь". Вот почему дамы в зале Дворянского собрания кричали: "Вы наш святой, вы наш пророк!" — а впечатлительные юноши падали в обморок. Не удивительно и то, что именно речь Достоевского дала выход эмоциям. То была его сцена, его роль.

Корреспондент "Вестника Европы" заметил: "...Сказанная в известном стиле талантливого писателя, она (речь. — А.К.) подействовала — без сомнения, в значительной степени потому, что сказана была перед аудиторией, уже приготовленной к крайнему увлечению: несколько дней, проведённых в непрекращающемся ряду сильных впечатлений, сообщили этой аудитории почти нервическое возбуждение, — по степени этого возбуждения ей требовалось всё больше увлекающих и обольстительных слов. Их предложил г-н Достоевский".

Показательно, что уже на следующий день восторги поутихли, а спустя ещё несколько дней начали появляться критические отзывы, причём не только в либеральной, но и в почвеннической печати.

Попробуем и мы взглянуть на "Пушкинскую речь" без эмоций.

Огромное значение речи, подводившей итог Золотого века русской литературы, несомненно. Однако столь же несомненны, на мой взгляд, просчёты и натяжки в тексте. Думаю, излишне объяснять, что это не "ученические промахи", а результат страстной увлечённости великого писателя, искажавшего историю русской литературы и национальную историю ради своих излюбленных идей.

Произвольным был изначальный посыл — сведение всей духовной сферы к литературе. Понятно, что литература выражает культурную жизнь народа наиболее отчётливо. Но разве менее значимы в духовном плане музыка, живопись, архитектура, громадный пласт народного творчества? Фёдор Михайлович не подкрепил свои рассуждения обращением к народным песням, былинам, что придало бы его тезису о "всечеловечности" русских бóльшую убедительность. Или же опровергло бы его...

Неверно сводить литературу к творчеству одного, пусть и великого писателя. Критики упрекали Достоевского в том, что он обошёл вниманием такого пушкинского современника, как Гоголь. По их словам, Гоголь — "великая оборотная сторона Пушкина" (А.Градовский). Действительно, друг и единомышленник поэта резко договаривает многое из того, о чём в силу особенностей своего солнечного дарования не говорил Пушкин.

Гоголь, — утверждает А.Градовский, — вывел череду устрашающих персонажей: Собакевичей, Ноздрёвых, Коробочек. От них-то и бежали "скитальцы", подобные Онегину (кстати, описание гостей на именинах Татьяны во многом подтверждает догадку А.Градовского).

Но вот герои без страха и упрёка. "Тарас Бульба" — вдохновенная попытка создать подлинный эпос, где народ высказывается о себе и своём вúдении мира. Тем характернее его мнение об инородцах: "чёртов лях", "поганый татарин ", "турецкие собаки", "проклятые жиды". Не очень-то это согласуется с ролью "брата всех людей", которую приписывает русскому человеку Достоевский.

Да и в реальной жизни в суждениях о соседях — ближних и дальних — русские не стесняли себя политкорректностью. Достаточно вспомнить народные поговорки (цитирую работу: Шевченко И.Ю., Зубков М.Н. "Этностереотипные образы иностранцев в русских паремиях". www.rae.ru/forum 2012/274/ 1619): "злее злого татарина", "хохол глупее вороны, а хитрее чёрта", "у француза ножки тоненьки, душа коротенька", "грек скажет правду однажды в год".

Конечно, можно указать на историческую обусловленность тех или иных характеристик, вспомнить об ужасах войн и взаимного насилия. Русские не более пристрастны к иноземцам, чем те к нам. Однако идеализировать нас, представляя образцом "всемирной отзывчивости", нет оснований.

Между прочим, у самого Достоевского в "Дневнике писателя" немало нелестных слов о "полячишках" и других европейцах. Но он как бы забывает об этом, глядя на "всечеловечность" русских через призму пушкинского творчества.

Неправомерно сводить произведения писателя к образам отдельных героев. Всё-таки три персонажа, пускай выразительных, ярких — Алеко, Онегин, Татьяна, — далеко не исчерпывают ошеломляющего богатства пушкинских характеров. И уж если говорить о народности, уместнее было бы обратиться к героям "Капитанской дочки": Петру Гринёву, Савельичу, семейству капитана Миронова, Пугачёву и его сподвижникам — вплоть до казака, посланного самозванцем "пожаловать" Гринёва полтиной, да "растерявшего" деньги по дороге.

Не стоило пренебрегать и сравнительно-историческим анализом. "Скитальцы" (Алеко, Онегин), которых Достоевский рассматривает, с одной стороны, как порождение петровских реформ, разделивших народ и элиту, а с другой — как воплощение стремления русских к "всечеловечности" (критики, в частности, Г.Успенский, указывали на противоположность этих двух тезисов) — типичные романтические герои. Романтизм, как известно, возник на германской почве: братья Шлегели, Ф.Шиллер, А.Шамиссо, Ф.Гёльдерлин, Г.Клейст, чрезвычайно популярный в России Э.-Т.-А.Гофман. Позднее романтизм стал знаменем английской литературы. Она-то и дала классический тип скитальца — байроновского Чайльд-Гарольда.

Отечественные авторы, в том числе Пушкин, шли вслед за европейцами. Последней, Восьмой, главе "Евгения Онегина" предпослан эпиграф из Байрона. Лермонтов вынужден был специально подчёркивать своё отличие от мятежного британца: "Нет, я не Байрон, я другой..."

Русские романтики не были создателями образа скитальца. Рассматривать его как исключительно отечественный и строить на этом основании теорию о "всемирных" устремлениях русского народа ошибочно.

Всё это просчёты существенные, но до известной степени простительные. Куда более значим отказ автора "Пушкинской речи" от социальной конкретики, придающий его рассуждениям абстрактный характер. Достоевский сводит понятие народа к крестьянству, что само по себе спорно. Но даже приняв концепцию писателя, нельзя не пожалеть об отсутствии ссылок на работы, посвящённые жизни и нуждам пореформенного крестьянства.

Такие работы во второй половине XIX века появились: "Голос из земства" (М., 1869) славянофила Александра Кошелева, знаменитые "Письма из деревни" Александра Энгельгардта, публиковавшиеся в 1872–1887 годах, циклы Глеба Успенского "Из деревенского дневника" (1877–1880) и "Власть земли" (1882). Примечательно, что Глеб Успенский оказался в числе наиболее резких критиков "Пушкинской речи". В статье, опубликованной в "Отечественных записках", он провозглашал: "...Не следует ли... заняться с возможною внимательностию изучением самой нивы (в данном случае — синоним деревни. — А.К.) и положением, в котором она находится, так как, очевидно, только это изучение определит и "дело", в котором она нуждается, и способы, которые могут помочь это сделать".

Противопоставляя народ и космополитических "скитальцев", Достоевский рассматривает крестьянство как единый монолит. Но во второй половине XIX века шло активное социальное расслоение деревни. Ни о каком монолите, от лица которого писатель изобличал элиту и провозглашал "всемирность" русского народного характера, не могло быть и речи!

Крестьянин отчаянно нуждался в земле. Во второй половине столетия величина среднего надела из-за роста населения сократилась в два раза, тогда как урожайность выросла в 1,3 раза (infopedia.su. Пореформенная Российская империя (1861–1917)). Крестьянам элементарно не хватало хлеба. Осенью 1879 года начался голод, вскоре принявший характер национального бедствия. Сельчане питались "наполовину лебедой, мякиной, отрубями" (newrefs.ru. Пореформенное помещичье хозяйство). А Достоевский манил их "единением всечеловеческим"!

Конечно, в восьмидесятые годы XIX века такие науки, как социология, социальная психология, этнология, чьи данные могут учитывать современные авторы, находились в зачаточном состоянии, хотя статистика уже тогда давала точные сведения о реальном положении в стране и на местах.

Но сердце... Разве сердце не заменяет художнику мудрость трактатов? Не обладая полнотой сведений, Достоевский должен был больше внимания уделить конкретике, а не возноситься в область абстракций. Однако на этот раз писатель предпочёл роль пророка. А пророк, понятное дело, в цифрах и прочих "приземлённых" данных науки не нуждается.

Первой и главной жертвой этой позиции стала логика. Из скитальчества героев Пушкина никак не вывести их тягу к "всемирности". Уход Алеко к цыганам — бегство от цивилизации, а не порыв в цивилизованную Европу. В "Онегине" по "европейским землям" путешествует не главный герой, а Ленский, которого Онегин убивает. "Почём знать, может быть, из хандры по мировому идеалу!" — восклицает Фёдор Михайлович. Воля ваша, но в этом залихватском "почём знать" слышится интонация Хлестакова, не достойная великого писателя.

Но и поверив Достоевскому на слово, приняв его толкование образов Алеко и Онегина, невозможно отождествить их духовный настрой с народным. Тем более, что сам Достоевский упрекает их в отрыве от народа.

Между тем автор "Пушкинской речи" постулирует: "...Что такое сила духа русской народности (разрядка моя. — А.К.), как не стремление её в конечных целях своих к всемирности и всечеловечности!" Показательно, что это утверждение вызвало возражение Александра Кошелева, который, в отличие от Фёдора Михайловича, полжизни прожил бок о бок с простонародьем. Принимая основной посыл речи: "Пушкин — народный поэт", — Кошелев оговаривает: "Не могу... согласиться со следующим мнением г-на Достоевского: "Что такое сила духа русской народности, как не стремление её в конечных целях своих к всемирности и к всечеловечности". Думаем, что это стремление... вовсе не составляет отличительной черты характера русского народа".

Действительно, с чего бы? Русский крестьянин в массе своей видывал иностранцев — разве что в Петербурге, и о пресловутой "всемирности" слыхом не слыхивал.

К слову, история крестьянских бунтов, когда народный характер проявлялся без всяких ограничений, не подтверждает тезиса "Пушкинской речи" о стремлении русского человека "стать братом всех людей". Погромы Немецкой слободы в XVII веке, расправы с немцами-лекарями во время холерных бунтов в XVIII-м и в первой половине XIX века показывают, что простонародье видело в чужестранцах угрозу своим традициям, вере и даже жизни (считалось, что чужеземцы отравляют колодцы, распространяя заразу). И хотя в отношении медиков такое мнение было ошибочным, столетия натиска Европы на Восток давали достаточно оснований для народной подозрительности.

Наконец, предельно алогичный тезис речи о "служении" Европе: "...Что делала Россия во все два века в своей политике, как не служила Европе, может быть, гораздо больше, чем себе самой?"

Сомневаюсь, что это соответствовало интересам русского крестьянства. Не народный дух, а скудоумие петербургской элиты, направляемой такими ненавистниками России, как Карл Нессельроде, стало причиной позорного "служения"! За которое Европа "отблагодарила" войной 1812 года, Крымской и Первой мировой.

Не достаточно ли, чтобы разочароваться во "всемирности"?

Меж тем, тезис о всемирном служении России чрезвычайно соблазнителен. Недаром В.Соловьёв положил его в основу знаменитой "Русской идеи".

Ошибочные тезисы порождали и ложные цели. Достоевский видел назначение русского народа в том, чтобы "внести примирение в европейские противоречия". Но, во-первых, европейцы нас об этом не просили. Жизненный опыт показывает, как опасно навязываться с непрошеными благодеяниями. Во-вторых, в XIX веке, когда европейские страны десятилетиями враждовали из-за клочка земли (Эльзас в борьбе Франции и Германии — иллюстрация классическая), такое "примирение" было невозможным. Оно состоялось в XX столетии после двух мировых войн. Европу объединила не нравственная проповедь, а материальная выгода общего рынка.

А если уж говорить о мировоззрении, то "единение" Европы во многом основано на антироссийской платформе.

Не разумнее ли нам заниматься своими проблемами, своими нуждами, самими собой, не воспаляясь по поводу Европы (в нынешнем варианте — Запада; или Востока, в котором многие пытаются разглядеть нашего спасителя). Прислушаемся, наконец, к замечательному высказыванию Николая Данилевского ("Россия и Европа"): "...Невозможно и вредно устранить себя из европейских дел, но весьма возможно, полезно и даже необходимо смотреть на эти дела всегда и постоянно с нашей особой, русской точки зрения, применяя к ним как единственный критерий оценки: какое отношение может иметь то или другое событие к нашим особенным русско-славянским целям, какое могут они оказать препятствие или содействие им. К безразличным в этом отношении... событиям должны мы оставаться совершенно равнодушными, как будто бы они... происходили на Луне; тем, которые могут приблизить нас к нашей цели, должно всемерно содействовать — и всемерно противиться тем, которые могут служить ей препятствием, не обращая при этом ни малейшего внимания на их безотносительное значение; на то, каковы будут их последствия для самой Европы, для человечества…"

К сожалению, призыв великого мыслителя до сих пор не услышан. Русское сердце и русская мысль всё так же пленяются красотой фразы, масштабом рассуждений и обещаний.

Зная за нами такой грех (а это грех, прежде всего, перед своим народом, который элиты сплошь и рядом заставляют служить утопиям), нужно с особой тщательностью следить за "полётом мысли" — собственной и чужой. Сдерживать фантазию. Обуздывать красноречие. И, разумеется, опираться на факты. Ибо только опора на факты, любовь к конкретике — исторической, социальной, политической — позволяет выстроить концепцию, способную выдержать проверку жизнью.

***

«ЗАВТРА». Александр Иванович, Вы — публицист, критик, организатор литературного процесса, вот уже более 30 лет работаете заместителем главного редактора журнала «Наш современник», можно сказать, что принимали непосредственное участие в судьбах тысяч публикаций и сотен их авторов. 4 октября вы отмечаете своё 65-летие. Грех не воспользоваться таким поводом, чтобы не поговорить о пройденном вами жизненном и творческом пути, о людях, с которыми общались. Есть хорошая русская пословица: «Яблоко от яблоньки недалеко падает, да далеко закатывается». Поэтому расскажите, если это не секрет, о своей семье, о своих корнях, о своем «родовом древе».

Александр КАЗИНЦЕВ. Я родился в Москве, моя матушка из Киева, отец — из Воронежа. Они работали в авиационной промышленности. Но при этом отец увлекался живописью, писал картины, а стихией мамы была поэзия, она в начале 50-х годов ходила на студию «Молодой гвардии», где царствовали Семён Гудзенко, Алексей Межиров и Наум Коржавин, который тогда ещё звали Менделем. Так что семья была не без гуманитарных традиций и, разумеется, у нас в доме было много книг. Окончил я спецшколу при Академии педагогических наук, этакий советский Лицей с классами всех направлений. Я учился в литературном. Там преобладали «номенклатурные» дети: из семей работников ЦК, дипломатов, чекистов, творческой «элиты» и так далее. Настрой в этой среде, был антисоветский, особенно — после 1968 года, известных чехословацких событий. Кстати, у нас учились и чехи, но их куда-то быстро «эвакуировали»… И, что меня тогда больше всего поражало, наиболее антисоветски настроенными были дети сотрудников КГБ, начиная от полковников и выше.

«ЗАВТРА». После школы вы поступили в МГУ?

Александр КАЗИНЦЕВ. Да, на журфак, впрочем, я редко бывал на лекциях, зато всё своё время проводил в университетской библиотеке имени Горького — почти столь же богатой, как «Ленинка», но намного более демократичной и свободной в плане доступа к фондам. Я могу сравнивать: в Ленинскую библиотеку я начал ходить лет с десяти вместе с отцом. Он проводил меня в читальный зал, объясняя охраннику: «Вот, ребёнка не с кем оставить!». Пропускали! И я сразу просил отца заказать военные мемуары: Черчилля, Ллойд-Джорджа. Я с детства интересовался тем, что сегодня называют «нон-фикшн», прямыми историческими свидетельствами. Моим любимым чтением были «Десять дней, которые потрясли мир» Джона Рида. Я до сих пор считаю эту книгу одним из шедевров мировой публицистики.

«ЗАВТРА». Александр Иванович, время вашей учёбы на журфаке МГУ пришлось на 70-е годы, так сказать, самый «расцвет застоя», а деканом журфака МГУ был известный либерал Ясен Николаевич Засурский. Атмосфера на журфаке тоже была, как и в вашей спецшколе, антисоветской?

Александр КАЗИНЦЕВ. Здесь было уже более выраженное разделение. На журфаке учились ребята после армии, «рабфаковцы», которые поступили через подготовительные курсы. Вот они, как правило, свято блюли заветы Ленина и своих отцов-командиров. Совершенно иной настрой был на отделении международной журналистики — там получали образование «элитные» дети.

Либеральничали, но в строго очерченных границах. Когда нужно было осудить А. И. Солженицына, на собрание загоняли с помощью дружинников. Я не хотел участвовать в «побивании камнями» и пошёл по парадной лестнице вниз. На выходе дежурили двое дружинников. Они попытались было преградить мне дорогу, но я так взглянул на них, что меня пропустили.

Никогда не был поклонником Александра Исаевича. Но я убеждён, что с писателями нужно обращаться по-другому. Не прорабатывать на собраниях, а полемизировать, наглядно показывая их неправоту. Если, конечно, ты в собственной правоте уверен…

Вообще медийные методы куда эффективнее оргмер советского времени. Как умело сегодня задвинули в тень писателей-патриотов («Мы бы рады, но нет спроса»), и как навязчиво, нагло вся медийная рать рекламирует литературу постмодерна. И публика верит! Многие убеждены, что Мураками и Пелевин, Дина Рубина и Дима Быков — светочи мысли, мастера художественного слова.

«ЗАВТРА». Но вернёмся к вашей биографии. В университете вы познакомились с участниками группы «Московское время».

Александр КАЗИНЦЕВ. С Александром Сопровским мы дружили ещё в школе. А вот с Сергеем Гандлевским, Бахытом Кенжеевым, Алексеем Цветковым я свёл знакомство в университетской студии «Луч». Я предложил издавать альманах, разумеется, неподцензурный. Александр Сопровский нашёл замечательное, на мой взгляд, название — «Московское время». Я и сейчас горжусь этим изданием, хотя в зрелые годы мы далеко разошлись по идейным соображениям. Когда я поступил на работу в «Наш современник», друзья, как по команде, отвернулись от меня. Правда, теперь отношения стали ровнее. Встречаясь, мы пожимаем руки, обмениваясь дежурными фразами, но не более того.

«ЗАВТРА». После окончания журфака была аспирантура?

Александр КАЗИНЦЕВ. Меня приняли на только что образованную кафедру литературной критики. Я сам выбрал тему: «Проблема творческой личности в эстетике 20-х годов». Потом много лет аспиранты кафедры защищались по этой теме. Но мне защититься не удалось. На кафедре работали Анатолий Бочаров, Юрий Суровцев, Валентин Оскотский. Тогда их считали неколебимыми марксистами, в годы перестройки они стали ярыми отрицателями советского прошлого. Но и в советские годы и позже они с подозрением, если не сказать резче, относились к русской национальной мысли. Имена Михаила Бахтина, Павла Флоренского, Николая Бердяева, славянофилов XIX века были для них запретными. А именно на этих мыслителей я ссылался в диссертации. На предзащите Валентин Оскотский заявил, что диссертация действует на него, как красная тряпка на быка. А мой научный руководитель Галина Белая подвела итог: «Либо я, либо он!», имея в виду не Оскотского, а меня…

После того, как я вылетел с кафедры, я оказался в безвоздушном пространстве. Надо было искать работу. Но как это сделать без литературных связей?

«ЗАВТРА». И тогда вам помог Вадим Кожинов? Как вы с ним познакомились?

Александр КАЗИНЦЕВ. Через матушку. Неугомонная студийка, она ходила в литературную студию при Трёхгорной мануфактуре на Красной Пресне. Занятия вёл Вадим Валерианович. Представьте, выдающийся мыслитель, литературовед, чьи книги издавались по всему миру — от Буэнос-Айреса до Токио, взялся работать с непрофессиональными литераторами. Для Кожинова это было то же, что для народовольцев XIX века хождение в народ.

Надо сказать, студия на Красной Пресне была местом особенным. Там собирались кряжистые старики, помнившие, как к ним, тогда юным студийцам, приезжал сам Владимир Маяковский! Они поклонялись пролетарскому поэту, как идолу. А Кожинов начал говорить с ними о Николае Рубцове, Антолии Передрееве, Станиславе Куняеве, Юрие Кузнецове. Поначалу его приняли в штыки. Но надо знать Вадима Валериановича. Это был человек страстный, обаятельный, настойчивый. Он умел убеждать и увлекать богатейшей эрудицией, масштабом мысли. Через год студийцы зачитывались «тихой лирикой». И старики, которых Кожинов сумел увлечь современной поэзией, и молодёжь, нахлынувшая в студию, проведав, что занятия ведёт один из известнейших критиков.

В эти дни кожиновского триумфа я и пришёл на студию. Для начала отметился либеральной речью, чем насторожил Вадима Валериановича. Только он «перевербовал» приверженцев Маяковского, а тут юный либерал… «Двум медведям в одной берлоге не ужиться», — с улыбкой, но и с намёком заметил Кожинов, когда мы шли к метро. Я решил больше не ходить на Пресню. Но через какое-то время он сам передал через матушку приглашение прийти. Завязалось знакомство, переросшее со временем в долголетнюю дружбу.

Вадим Валерианович был своего рода интеллектуальным фехтовальщиком, очень умелым и даже артистичным. Он мог одной-двумя фразами обезоружить своего оппонента, и тому не оставалось ничего иного, кроме как признать свою неправоту и поражение или ретироваться с «поля боя». Кроме того, он выполнял роль нынешней Википедии: если вы чего-то не знали или в чём-то сомневались, — нужно было позвонить Кожинову и сразу же получить от него точную информацию, да ещё с необходимыми ссылками на первоисточник. И очень редко можно было услышать от него: «Саша, подождите, я сейчас посмотрю там-то и там-то и сразу вам перезвоню…»

Кожинов всерьёз озаботился моим трудоустройством и месяца через три-четыре, помнится, позвонил мне примерно с такими словами: «Всё, Саша, теперь ваша судьба решена. Юрий Иванович Селезнёв идёт заместителем главного редактора в журнал «Наш современник» и берёт вас сотрудником отдела критики».

Так началась моя работа в журнале. А дальше, что называется, другая история. Она хорошо известна тем, кто читает «Наш современник».

Беседовал Владимир ВИННИКОВ

ПОЗДРАВЛЯЕМ!

4 октября свой 65-летний юбилей отмечает наш давний друг и автор, прекрасный русский критик и публицист, многолетний заместитель главного редактора журнала "Наш современник" Александр Иванович КАЗИНЦЕВ

Дорогой Александр Иванович!

В этот знаменательный для вас день знайте: мы всегда были, есть и будем вместе с вами. Желаем вам доброго здравия, долгих лет жизни, новых творческих успехов!

Вы неизменно стоите в первом ряду бойцов и подвижников Русского мира, Русской идеи и Русской Мечты.

Многая лета!

Редакция и читатели газеты «ЗАВТРА»

Подписывайтесь на наш канал в Яндекс.Дзен!
Нажмите "Подписаться на канал", чтобы читать "Завтра" в ленте "Яндекса"

Загрузка...

Cообщество
«Круг чтения»
5
Cообщество
«Круг чтения»
1
Комментарии Написать свой комментарий
4 октября 2018 в 12:19

"Что такое сила духа русской народности, как не стремление её в конечных целях своих к всемирности и к всечеловечности". --- Подобно этому заклинанию, до сих пор твердят и некоторые наши записные патриоты. Пора уже спуститься с вселенских небес. Нам бы сейчас самим сохраниться,ибо русский народ продолжает вымирать. По данным Росстата, по итогам 7 месяцев 2018 года естественная убыль населения достигла 170 тысяч человек и стала рекордной за 10 лет …
Продолжающийся спад рождаемости наложился на рост смертности, а в результате скорость, с которой вымирает страна, достигла 5 тысяч человек в неделю или 700 человек в день.
Как сообщает Росстат, за январь-июль в стране родились 928,9 тысячи человек - на 40 тысяч меньше, чем год назад. Число умерших выросло на 15 тысяч человек и достигло 1,099 миллиона.
Александру Ивановичу долгие лета!

4 октября 2018 в 12:40

Нет у людей уверенности в жизни. А неуверенность эта происходит из непонимания происходящего, из того опыта, что честные люди в наше время гибнут.
Непонимание происходящего закдючается,, прежде всего, в непонимании гибели капитализма.
Опыт, что честные люди гибнут, заключается в том, прежде всего, что в бесприбыльной экономике России предприниматели, производства, фирмы неизбежно гибнут, даже если люди в них работают по 25 часов в сутки.
Вот, некоторые, как видим, выживают только по знакомству.

6 октября 2018 в 17:13

Казинцев процитировал Данилевского, как надо смотреть на "дела". Если наши ведущие будут следовать этому совету, то возможно приблизимся и в "всемирности" русского духа, как ни парадоксально

11 октября 2018 в 15:30

Критический разбор Казинцевым «Пушкинской речи» Достоевского сам не выдерживает критики.
1) «Произвольным был изначальный посыл – сведение всей духовной сферы к литературе». Но речь шла о Пушкине, и приплетать в нее рассуждения о музыке, живописи, архитектуре и народном творчестве Достоевский никак не мог.
2) «Критики упрекали Достоевского в том, что он обошел вниманием такого пушкинского современника, как Гоголь». Но речь была произнесена в связи с открытием памятника Пушкину, а памятник Гоголю был поставлен значительно позже, когда Достоевского уже не было в живых.
3) «В реальной жизни в суждениях о соседях – ближних и дальних – русские не стесняли себя политкорректностью». Но подмечание отрицательных черт иноземцев отнюдь не умаляет «всечеловечности» русских. Братское отношение заключается не в толерантности, а в бескорыстной помощи нуждающимся в ней. И здесь русских еще никто не превзошел.
4) «Неправомерно сводить произведения Пушкина к образам отдельных героев». Но Достоевский не диссертацию по литературоведению защищал, а выступил с торжественной речью, имеющей свой регламент. Кстати, образы героев «Капитанской дочки» в черновиках выступления тоже присутствовали.
5) «Достоевский сводит понятие «народа» к крестьянству, что само по себе спорно».., и рассматривает его как «единый монолит», хотя «во второй половине XIX века шло активное социальное расслоение деревни». Достоевский как никто проник в бездну пороков современного ему российского общества, но его речь была посвящена не социальным проблемам, а творчеству Пушкина как вершинному проявлению духа русского народа, на 90% тогда состоявшего из крестьян.
6) Достоевский: «Что такое сила духа русской народности, как не стремление ее в конечных целях своих к всемирности и всечеловечности!». Кошелев: «Это стремление вовсе не составляет отличительной черты характера русского народа». Но Достоевский говорит не об отличительной черте, а о силе духа. Это разные вещи. Отличительная черта присуща большинству, а сила духа – лишь отдельным представителям.
7) Казинцев считает предельно алогичным тезис Достоевского о служении России в последние два века Европе. Мол, собою надо больше заниматься. Иными словами, даёшь комфорт, долой миссионерство. Но ведь Россия не Люксембург. Ее всемирно-историческая миссия заключена в укорачивании всех претендентов на мировое господство и обеспечении свободного развития других народов. Прискорбно, что заместитель главного редактора патриотического журнала «Наш современник» не понимает этого, как и провиденциального смысла великой речи Достоевского.

Сигов В.И.