Сообщество «Салон» 22:04 1 октября 2017

Выходные с Ванами

или повествование о том, как расширяется сознание в Амстердаме
0

Однажды мне довелось побывать на представлении отечественного арт-проекта «Перемещенные ценности». Как мне показалось тогда, идея акции заключалась в том, что произведения искусства, покидая родную культурную обстановку, немного искажаются, даже оставаясь при этом всецело в рамках европейского культурного пространства. И какой широтой взглядов ты ни обладай, все равно какие-то подробности артефакта ускользнут от тебя.

Пока ты сам не окажешься если не в шкуре, то в стране проживания художника.

Друзья, балет и красивые картинки – вот это все обыкновенно приводит меня в Амстердам. Порой я бываю ошеломлен внезапностью столкновения с особенностями местного быта, иногда оказываюсь удивлен несоответствием ожиданий наблюдениям, часто остаюсь удовлетворен верностью гипотез полученному опыту. И никогда еще не было, чтобы мои взгляды претерпели значительные изменения.

Этот сентябрь, девятый месяц 2017 года, стал месяцем «голландских откровений». Его первым героем оказался покойный Ван Гог, вторым – к счастью, здравствующий Ван Манен.

Начну со старшего.

Я никогда не причислял себя к любителям Ван Гога. Мне внутренне была глубока чужда сама идея священного безумия, двигающего творчество. Нет, я понимал умом всегда, что дионисийский элемент способен присутствовать в жизни художника; более того, Дионис обязан взять с него дань, если творческий акт претендует на всеобщность, всеохватность. Однако почему-то гораздо проще мне было примириться с целой плеядой великих «джанки-див», будь то Билли Холлидей, Уитни Хьюстон или Эми Уайнхауз, чем с одним настоящим сумасшедшим, чья патология – раскрашивать холсты и она настолько настоящая, что аномалией личности ее не назовешь.

Короче. Считая себя сторонником аполлонической красоты безжалостно строгих форм, я не был склонен к сантиментам относительно личной неустроенности одинокого творца. Во-первых, аполлонический гений всегда одиночка, а во-вторых, хмельную любовь к людям ему испытывать не с руки – он должен нести лишь испепеляющее презрение к человечеству. Тут либо теплая влага мятущейся души, либо обжигающий холод несгибаемого духа. Tertium non datur.

Оказалось, что «datur».

Я долго отказывался посетить Музей Ван Гога в Амстердаме, но на этот раз уступил той, которой рано или поздно уступаю всегда. И оказалось, что да, наша сила в слабости проявляется! Ни толпы восторженных почитателей, ни обилие материалов не убили во мне проснувшийся вдруг интерес к художнику. Здесь, в Амстердаме, он оказался дома, я смог взглянуть на него неотстранённо. Ван Гог без искажений предстал в его семейном кругу деловых и братолюбивых голландцев, заботливых к своим родным едва ли не религиозно-догматически. Шире! Летняя поездка в Прованс вдруг по-новому осветила последние годы жизни художника, вовлекла меня в сомнительное путешествие внутрь его нездорового ego. Сухие слова музейных табличек о пребывании Ван Гога в сумасшедшем доме унесли пессимиста в опасное плавание к центру безумия, а потом вышвырнули на берег гуманистом в среду гуманистов. Я оказался дома. Вокруг был наполненный воздухом свободы Амстердам, каждый житель его хотел протянуть мне, зануде и мизантропу, руку помощи. И я робко принял примерно сотню их.

Вечером того же дня я оказался в зале Нидерландской национальной оперы. Был премьерный вечер балетов Ханса Ван Манена, хореографа известного и не скажу, что любимого. Мастера чествовали за его многолетний труд, а я сарказмом думал о священном предмете, известном многим русским как «переходящее красное знамя». Я помнил московские показы Ван Манена.

Но все равно пошел на «Оду мастеру», Ode aan de Meester.

Мой скепсис в Голландии был посрамлен!

Вечер балетов открыл Первый концерт для скрипки с оркестром Сергея Прокофьева, и я вдруг заметил, что Ван Манен музыкален не менее, чем Начо Дуато, который всегда удерживал первое место в моем личном рейтинге музыкальности хореографов. Что-то более определенное сказать о Ван Манене пока было сложно, но я чувствовал, что автор балета вовлекает меня в свою игру: дома он оказался совсем не таким, как в экспортном исполнении, он дал понять, что работа с «перемещенными ценностями» и для него не легкий, но и не безрадостный труд. Он открывал моего Прокофьева, переводил на голландский, а я, совершая мысленно обратный перевод, адаптировал под себя танец, интерес к которому возрастал.

Прорывом стало второе отделение. Аутентичность и современность во всем: национальная тема, Луи Андриссен, «Симфонии Нидерландов», 1974, нотки «ревущих двадцатых» в музыке, прекрасные ансамблевые сценические разводки, которые так и хочется назвать «строевыми упражнениями». Не вдруг, но поймал себя на том, что именно в мыслях о La Belle Époque сложились для меня Нидерланды, а с Первой мировой связано их суровое мужество. С этой же эпохой – хорошо к нынешнему дню настоявшаяся порочность. Что имя Нидерландов – Мата Хари, а Амстердам – город из песни Курта Вайля «Ballad of the Soldier's Wife» в большей степени, чем из песен Жака Бреля.

Уже этого было бы достаточно, чтобы не считать свой поход в театр дежурно-обязательным, а я ведь пока не увидел Анну Оль, мою любимую нидерландскую балерину из Сибири.

Однако еще до Ани Ханс Ван Манен сумел поразить меня вторично. Начались «Сарказмы» Сергея Прокофьева, балет для пианиста и пары танцовщиков, а я вспомнил номер «Старик» хореографа, который видел много раз в исполнении Малахова и Вишнёвой. Нравился ли мне это маленький спектакль? Да, но казался немного затянутым, русские жестче, быстрее, злее и веселее, чем голландцы: в нашей атмосфере созерцание по-настоящему смешного произведения казалось непозволительно роскошным по временной затратности. Глянули, все ясно, дальше! Теперь я буду смотреть «Старика» другими глазами: голландскими, привыкшими к удвоенным гласным не там, где они удваиваются у нас.

«Сарказмы» смешны. Будь Ван Манен чуть менее европейцем, из него вполне мог получиться Джером Роббинс, но американец работает гэгами там, где голландец тонкой иронией. Пластика Ван Манена, на мой непросвещенный взгляд, остается близкой неоклассике, а тематика – консервативной цисгендерности, так что «перемещенный» в С.А.С.Ш. Баланчин оказывается Хансу Ван Манену роднее, чем «перемещенный» в Нидерланды Иржи Килиан.

Третий акт.

Астор Пьяццолда – еще одно DP, перемещенное лицо, displaced person на сцене Het Nationale Ballet. В программке значилось «5 Tango’s». Пришлось выслушать нидерландский пересказ с испанского в аргентинском изводе и в артикуляции русской танцовщицы в главной партии. Симфонический оркестр в яме сменил бандонеон с сопутствующими ему в портовом борделе инструментами, и зрелище двинулось!

Не в первый раз я восхищаюсь способностью Анны Оль быть культурной там, где иные остаются всего лишь умелыми. В ее репертуаре скоро будет заглавная роль в балете «Мата Хари», который готовится к постановке, а это значит, что Анна обладает не только качествами «экзотической танцовщицы», но и свойствами международной авантюристки, каковые значительно обостряют наслаждение от созерцания амстердамской прима-балерины. Ее перемещения сначала из Красноярска в Питер, затем из Питера в Москву и относительно недавно из Москвы в Амстердам больше, чем что бы то ни было, говорят о европейском истоке русской культуры и о том, что рождение нации произойдет в европейские пеленки, европейские колыбельки, европейские подгузники. Нашей, русской нации, пренатальный период развития которой завершится вот-вот.

Анна точна и органична в европейской среде, чувствует и верно отражает особенности жизни в колониях, на танцовщицу нужно ездить смотреть в Амстердам, здесь она скажет нам больше о нас, чем о Европе.

И мы поймем, наконец, что голландские Ваны нам ближе, чем китайские ваны.

Амстердам – Москва

Фото: сцена из "Оды мастеру" 

16 ноября 2017
Cообщество
«Салон»
2 1 8 074
Cообщество
«Салон»
10 0 7 678
Cообщество
«Салон»
5 1 7 871

Загрузка...
Комментарии Написать свой комментарий

К этой статье пока нет комментариев, но вы можете оставить свой