Авторский блог Виталий Яровой 14:14 16 марта 2018

УХОДЯЩИЕ СТАРИКИ ВАЛЕНТИНА РАСПУТИНА

0

 

Выдающийся русский писатель Валентин Григорьевич Распутин – едва  ли  не  единственный, наиболее приближенный к нам по времени автор, которого  интересовал  русский  человек  в  глубинной, национальной  своей  сущности, вне  наносных  общественных  влияний – в  первую  очередь  тех, которые  деформировали  его  на  протяжении  последних  двух  веков, начиная  с  Петра. И, больше  всего, конечно - с  рокового  семнадцатого  года.

Главное, Распутин  способен  был показать  этого  русского  человека  не  в  каких-то  отвлеченных  и  выдуманных  образах, а  на  примере  вполне  конкретных  человеческих  личностей  в  какой-то  изначальной  чистоте  их  характеров - свойство  не  то  что  редкое, но  даже  невозможное даже у  многих  близких  Распутину  писателей: оно у них не  то  что  отсутствует, но  находится  на  каких-то  промежуточных  стадиях – и, если  не  в  распаде, то, по  крайней  мере - в неком  расщеплении.

Даже  споры  как  никак  других  родственных  распутинским  двух  героев  «Плотницких»  рассказов  Белова  ведутся  по  поводу  больше  социальных  вопросов, нежели  касаются сферы  морально-нравственной. Что  уж  говорить  о  мечущихся, расколотых  внутри  себя  героев  Шукшина  или о свыкании, а  то  и  полном  погружении  в  непостижимый  и  внутренне  чуждый  для  них  социум  советской  действительности персонажей  Можаева  и  Абрамова.

Не  то  у  героев  Распутина, пытающихся  жить  по  тем  же  меркам, по  каким  жили  деды  и  прадеды, с  недоумением, до  боли  сердца, вглядывающихся  в  новое наступающее время – и  не  могущих, даже  если  бы  и захотели, жить  по  законам  этой  чуждой  и  непонятной  жизни.

По  этой, очевидно, причине, в  качестве  исследования  русского  характера  и  натуры  Распутин  предпочитает  не  более  поддающийся  и  предающийся  социальным  влияниям  мужской  тип, а  тип  женский, где  эти  влияния  ослаблены, а  то  и  сведены  к  нулю  уже  в  силу  его  второстепенности  в  отношении  превалирующего  в  общественной  жизни  мужского, более  теневому, скрытому, да  и  просто  обладающему  более  глубокими, в  сравнении  с  мужским, течением  в  смысле  народного  и  национального. В  частности  и  советскость, которая  с  течением  времени  постепенно  заразила  и  подчинила  большую  часть  мужского  населения, став  в  нем  главным  слагаемым его  натуры, женщин  задела  меньше  и  мало  затронула  глубинные  гены  именно  русской  сущности.

Действительно, если  многочисленные  персонажи  Абрамова, Белова, Шукшина, Можаева  это, бесспорно, советские  люди – то  распутинские  немногочисленные, остающиеся  в  меньшинстве  и  по  этой  причине  и  интересные  Распутину  Анна, Дарья  и  другие  старухи – где  и  в  чем, кроме  работы  в  колхозе, их  советскость?

Героини  эти  воплощают  достигшую  своего  гармонического  предела  крестьянскую русскую  жизнь, не  хотящуюся  и  не  могущую  отказаться  от  себя.

Где, как  и  когда  сумел  писатель  так  глубоко  почувствовать  это? Или же, если  он  обладал  этими  чертами  сам, то  как  удалось  ему  их  сохранить  в  себе?

Дело, думается, в  главном  критерии, позаимствованном  у  прототипов  своих  персонажей,  которым  он  руководствовался  и  в  творчестве, и  в  оценке  окружающего .

Этот  главный  критерий – цельность: цельная, не расколотая  человеческая  натура, цельность  и  неделимость  социального  уклада, в  котором  она  живет, цельность  мира, который  ее  окружает, чья  цельность  воспринимается  через  цельность  личного  восприятия. То есть, всего того, о чем нам можно только мечтать.

Нарушение  или  деформация  хотя  бы  одного  из  идеально  подогнанных  друг  к  другу  слагаемых  уже  подразумевает  некий  подтачивающий  эту  цельность  элемент, вследствие  чего  в  гармоничном  мироздании  появляется  все  больше  расширяющихся  трещин, способствующих  распаду  его  на  несочетающиеся  между  собою  куски.

«Теперь, пожалуй, не  доискаться, как  и  с  чего  произошел  сворот  на  нынешнее  раздольное  житье-бытье. Но  не  было  же  этого  поначалу…чтоб  люди  так  разошлись  всяк  сам  по  себе, так  отвернулись  и  отбились  от  слаженного  и  общего  существования, которое  крепилось  не  вчера  придуманными  привычками  и  законами…можно  сказать, перевернулось  с  ног  на  голову  и  то, за  что  держались  еще  недавно  всем  миром, превратилось  в  пережиток, в  какую-то  ненормальность», - размышляет  Иван  Петрович  в  «Пожаре», а  немного  позже  уже  сам  автор  подробно  перечисляет  то, что  сделалось  ненужным  и  даже  ненормальным  в  этом  перевернутом  мире. И  этот  мир, лишенный  каких  бы  то  ни  было, необходимых  хотя  бы  для  дальнейшего  своего  существования  координат, постепенно  замещает  мир, уходящий  корнями  во  глубь  самой  жизни  и  живущий  памятью,– радостный  и  светлый, хотя  и, ввиду  постепенного  его  убывания,  с  примесью  неизбежной  печали.

Поэтому  с  такой  горечью  фиксирует  писатель  его  исчезновение.

Поэтому  и  людей, представляющих  его, Распутин  берет  уже  на  излете, существование  их  изначально  определяет  мотив  ухода, варианты  которого  небезынтересно  проследить.

Старуха  Анна  в  Последнем  сроке  помирает  хотя и  не  без  смутных  томящих  догадок  по  поводу  судьбы  оставляемых  ею  детей, но, по  крайней  мере, все  таки  в  мирном устроении духа; но  вот  материнских  старух,  ждущих  неизвестно  чего  на  обреченном  на  затопление  острове, Распутин  помещает  уже  в  какую-то  предапокалиптическую  мглу  на  грани  жизни  и  смерти, а  их  разговоры  корреспондирует  с  разговорами  лукиановских  мертвецов, дожидающихся  разрешения  своей  участи  на  берегу  Стикса:

«В  окне  стоял  мглистый  и  сырой, как  под  водой, непроглядный  свет, в  котором  что-то  вяло  и  бесформенно  шевелилось – будто  проплывало  мимо.

- Это  че – ночь  уже? – озираясь, спросила  Катерина.

- Дак, однако, не  день, - отозвалась  Дарья. – дня  для  нас, однако, боле  не  будет.

- Где  мы  есть-то? Живые  мы, нет?

- Однако, что  не  живые.

- Ну  и  ладно. Вместе – оно  и  ладно. Че  ишшо  надо-то?

- Ты  не  ложилась, Дарья?

- Я  с  тобой  рядом  сидю. Не  видишь  ли, че  ли? Это  ить  я  сидю-то.

- Потеперь  вижу. Я  куды-то  летала, меня  тут  не  было. Ниче  не  помню.

- Куды  летала – там  люди  есть, нет?

- Не  видала. Я  летала  по  темени, я  на  свет  не  выглядывала.

- А  ты  кто  такая  будешь-то? С  этого-то  боку  кто  у  меня?

- Я-то? Я  Настасья.

- Это  которая  с  Матеры?

- Она. А  ты  Дарья?

- Дарья.

- Это  кто  рядом-то  со  мною  жила?

- Ну.

- Я  ить  тебя, девка  признала.

- Дак  я  тебя  поперед  признала.

- Вы  че  это? Че  буровите-то? Рехнулись, че  ли?

В  два  голоса  ответили:

- Рехнулись.

Уставились  в  окно  и  увидели, как  в  тусклом  размытом  сиянии  проносятся  мимо, точно  при  высшем  сильном  движении, большие  и  лохматые, похожие  на  тучи, очертания».

Уходам  этим  предшествует  повсеместное  разложение – разложение  привычной  жизни, привычных  устоев, даже  привычных  человеческих  характеров; поэтому  так  безнадежно  звучат  слова  Анны  в  Последнем  поклоне, обращенные  к  единственной  остающейся  в  живых  ровеснице: мы – последние из тех, которые жили до нас; а  те, которые  будут  жить  после  нас – это  будут  совсем  другие  люди.

«– Раньше как бывало, – сказала старуха. – Кто где родился, там и пригодился. А тепери никак на месте не держатся. Ездют, ездют, а куды, зачем?

– Ничё мы, старуня, с тобой не понимаем.

– Моить, и не понимаем. Мы с тобой, однако, уж две последние старинные старухи на свете остались. Боле нету. После нас и старухи другие пойдут – грамотные, толковые, с понятием, чё к чему в мире деется. А мы с тобой заблудилися. Тепери другой век идет, не наш.

– Однако что так, старуня.

– А пошто не так? Так. От помяни мое слово».

То, что  придут  другие – заметить  нетрудно. У  уходящих  остаются  и  дети, и  внуки, но  уже  мало  кто  из  них  имеет  с  ними  что-то  общее: ни  в  ком  из  них  не  остается  самого  главного – ощущения  жизни  в  русском  ее  понимании. И хотя  русскость  эта  еще  как-то  брезжит, но  уже  в  едва  уловимых  рецидивах.

И  дело  тут  не  просто  в  разрушении  привычного  уклада.

«Всегда  что-то  меняется  и  как  бы  смеркается  в  мире, когда  уходит  из  жизни  знакомый  человек» - пишет  Распутин  в  «Пожаре».  – «Смерть – учитель  властный, и  чью  сторону, доброго  или  худого  она  при  своем  исполнении  берет, той  стороны  прибавляется  впятеро».

Что  же  будет, когда  уйдет  в  землю  последний  истинно  русский  человек – из  тех, кто ее берег?

Bопрос  этот, опять-таки, решается  Распутиным  не  социологически, а  философски. Поэтому  самая  короткая  из  всех  его  повестей – «Пожар», почти  лишена  сюжета; это, скорее – цепь  авторских  эссе, порожденных  характером  главного  героя  и  той  действительности, которая  его  окружает, которой  он, в  меру  своих  сил,    противостоит  и  закономерности  которой пытается  осмыслить.

Череду  новых  людей  в  предыдущих  повестях  Распутина  завершал  превратившийся  в  люмпена  сын  материнской  Катерины  Петька  Загора - сорванный  с  земли  русский  крестьянин, для  получения  страховочных  денег  сжигающий  обреченные  деревенские  дома  и  в  первую  очередь – свой  собственный, в  котором  он  вырос  и  с  которым  его  не  связывают  даже  воспоминания – страшный  и  глубокий  образ, бьющий  читателя  разрядом  тока  одновременно  и  по  мозгам, и  по  сердцу  уровнем  поставленного  диагноза, представленного  в  виде  едва  ли  не  кардиографическом, где  запущенность  общественных  болезней  предстает  высшим  пиком  кривой  возносящейся  линии, его  представляющей.

Уже  в  «Последнем  сроке» – в  таких  разных, но  в  каждом  по  своему  выбитых  из  колеи  или  живущих  не  своей, вернее, не  зависящей  от  себя  самих  жизнью  детей  умирающей  старухи  Анны, были  намечены  подступы  к  этой  теме. В  «Прощании  с  Матерой» – эта  тема  более  определенно  очерчена  во  все  том  же  откровенно  беспутном  сыне, но  здесь  люди, вроде  него - это  все  еще  исключение  из  правил. В  «Пожаре» – уже  привычная  данность. Если в  «Прощании  с  Матерой»  попытка  разорения  деревенского  кладбища  вызвала  единодушный  и  весьма  действенный  и  эффективный  протест  у  всех  без  исключения  жителей  Матеры, заставивший  разорителей  отступить  и  убраться  восвояси, то в  «Пожаре»  никого  не  то  что  не  возмущают, но  даже  не  удивляют  пришлые  люди, по  дороге  с  работы  заходящие  справлять  на  кладбище  малую  и  большую  нужды.

И  если  бы  только  пришлые; но  ведь  и  в  своих  земляках  Иван  Петрович  видит  все  то  же  поглощающее  их  жизнь  равнодушие:

«Иван  Петрович  исступленно  размышлял: свет  переворачивается  не  сразу, не  единым  махом, а  вот  так, как  у  нас: было  не  положено, не  принято, считалось  за  позор, за  смертный  грех – почитается  за  ловкость  и  доблесть. И  до  каких  же  пор  мы  будем  сдавать  то, на  чем  вечно  держались? Откуда, из  каких  тылов  и  запасов  придет  желанная  подмога?»

Но, вглядываясь  и  пытаясь  анализировать  окружающее, Иван  Петрович  вместе  с  тем  вглядывается  в  самого  себя  и, со  страхом  находя  и  там  все  то  же  смешение  черного  и  белого, непрестанно  меняющиеся  местами, понимает, что  этот  непреодолимый  беспорядок (и  кому  ж, как  не  ему, об  этом  знать - ведь  он  в  одиночку  пытался  его  преодолеть), коснулся  и  его  самого, и  даже  больше – какой-то  частью  вошел  вовнутрь, и сам  он  уже иногда  не  разбирает, где  добро, где  зло, где  ложь, а  где  абсолютная, а  не  частная, пускай  и  подсказанная  голосом  личной  совести, правда.

И,  похоже, что  его  сомнения  разделяет  и  сам  автор.

«Правда  проистекает  из  самой  природы, ни  общим  мнением, ни  указом  поправить  ее  нельзя…Совесть  и  правда, существующие  сами  по  себе, меж  собой  сообщаясь  и  друг  друга  дополняя – или  они  не  самостоятельны  и  склоняются  перед  чем-то  более  важным? Перед  чем? Перед  душой? А  что  душа, хлопочущая  о  примирении, готовая  служить  и  вашим, и  нашим? Но  если  и  вашим  тоже, если  она  ищет  правду  и  совесть  там, где  они  не  ночевали, значит, и  правда  не  правда, и  совесть  не  совесть, а  только  ищущая  и  страдающая  душа. И  как  быть, если  совесть  и  правда  скособочены  по  ее  милости? В  чем  найти  ей  поддержку?»

Эти  вопросы, мучащие  Ивана  Петровича, еще  ни  один  человек  не  разрешил  без  помощи  Божьей. И  Иван  Петрович – не  исключение. Вот  почему « додолбившись  в  этих  бесконечных  как  и  почему, не  державших  ответа, соскальзывающих  с  ответа, как  с  отвесной  скалы, додолбившись  до  глухого  тупика, до  какого-то  остростенного  безжизненного  узика – отступал  Иван  Петрович, ничего  не  поняв».

Это  поражение  человека, считавшего – и  совершенно  справедливо  считавшего - что  он  живет  по  законам  добра  и  правды  и  пытавшегося  научить  жизни  по  правде  всех  остальных – дорого  стоит. Сила  Божья, как  известно, в  немощи  человеческой  совершается. И  неверующему  Ивану  Петровичу, очутившемуся  со  своими  неразрешенными  вопросами  как  бы  в  пустоте, ничего  не  остается, как  признать, что  не  он  властен  над  своими  чувствами  и  совестью, и что  они – таинственный  дар  Кого-то, Кто  больше  и  чувств, и  совести, и  самого  человечества, потому  что «в  конце  концов  ты  смертен, а  они  нет, они  были  в  тебе  по  велению  какой-то  неясной  могущественной  силы, которую  ты  не  смог  соединить  в  образ. И  это  она, а  не  ты, была  их  властелином, а  ты  лишь  был  временной  их  обителью, слабой  оболочкой  всего  того, что  они  вместе  из  себя  представляли  и  откуда  они  искали  согласия  и  соединения  с  миром. Ты  не  оправдал  их  надежд  и  не  донес, не  показал, что  тебе  было  велено. А  это  значит, что  ты  не  был  самим  собой. Кем  угодно  ты  был, только  не  собой, и  не  с  тобой, а  лишь  с  именем  твоим  станут  прощаться, возвращая  тебя  обратно».

Это  осознание  потери  самого  себя  и  не  оправдание  возложенных  на  тебя  Богом  надежд  очень  важно. Значит, не  общество  надо  лечить, чем  он  озабочивался  раннее , до  хрипоты  споря  с  таким  же, как  и  он, живущим  по  правде  приятелем,  Афанасием  Брониковым, убежденным, что  подобная  жизнь  уже  сама по себе оправдывает  существование  на  земле  человека:

«Я  работаю  честно, живу  честно, не  ворую  и  не  ловчу – и  хватит. У  кого  глаза  есть, тот  видит, как  я  живу  и  другие  живут. Кто  куда  расположен, тот  туда  и  придет. Наше  дело – жить  правильно, пример  жизнью  подавать, а  не  загонять  палкой  в  свою  отару. От  палки  толку  не  будет.

- Да  ведь  опоздали, опоздали  с  примером-то! Поздно!

- Ничего  не  поздно».

Кто  из  этих  двоих  прав? И  прав  ли  кто?

Как  бы  то  ни  было, но  в  свой  загон  силком  действительно  никого  не  загонишь – с  этой  единственно  оставшейся  у  него  мыслью  душевно  опустошенный  Иван  Петрович  вырывается, наконец, из  заколдованного  круга  социума, который  он  надеялся  исправить – на  прямую  дорогу, ведущую  к  живому  Богу, впервые  в  жизни  видя  себя  сверху, таким, каким  он  есть: маленького, одинокого  человека, затерянного  среди  большой  земли.

«Иван  Петрович  все  шел  и  шел, уходя  из  поселка, и, как  казалось  ему, из  себя, вдавливаясь  и  вступая  в  обретенное  одиночество. И  не  только  потому  это  ощущалось  одиночеством, что  не  было  рядом  с  ним  никого  из  людей, но  еще  и  потому, что  и  в  себе  он  чувствовал  пустоту  и  однозвучность. Согласие  это  было  или  усталость, недолгая  завороженность  или  начавшееся  затвердение – как  знать! – но  легко, освобождено  и  ровно  шагалось  ему, будто  случайно  отыскал  он  и  шаг  свой  и  вздох, будто  вынесло  его  наконец  на  верную  дорогу. Пахло  смолью, но  не  человек  в  нем  чуял  этот  запах, а  что-то  иное, что-то  сливавшееся  воедино  со  смоляным  духом; стучал  дятел  по  сухой  лесине, но  не  дятел  это  стучал, а  благодарно  и  торопливо  отзывалось  чему-то  сердце. Издали-далеко  видел  он  себя: идет  по  весенней  земле  маленький  заблудившийся  человек, отчаявшийся  найти  свой  дом, и  вот  зайдет  он  сейчас  за  перелесок  и  скроется  навсегда.

Молчит, не  то  встречая, не  то  провожая  его  земля.

Молчит  земля».

Финал, предложенный Распутиным, вроде бы мало оптимистичен: молчащая земля, заблудившийся на ее безбрежных просторах  одинокий маленький человек, которому вскоре предстоит исчезнуть с нее навсегда. Но главное здесь – в звучащем внутри его голосе. Голосе, прислушиваться к которому, может быть – с напряжением, ввиду невыработанного внутреннего слуха, предстоит в конце жизни каждому из нас.

И тут еще вопрос: что он скажет нам, отходящим? Примем ли мы сказанное так, как принял его герой Распутина – с легким сердцем и освобожденной душой?

Мне почему-то кажется – вряд ли.

Комментарии Написать свой комментарий

К этой статье пока нет комментариев, но вы можете оставить свой