Сообщество «Круг чтения» 16:50 18 июля 2018

Маяковский продолжается

к 125-летию со дня рождения поэта Революции
4

Вот чего меньше всего здесь хотелось бы — так это ещё одной традиционной юбилейной статьи-«окрошки» из разной степени достоверности «фактов» и «фактиков», заполняющей неизбежный прочерк «жизненной молнии» между датами рождения и смерти. Почему? Да просто Маяковский — как бы это объяснить понятнее? — не тот повод, что ли...

Ещё со времен Гомера считается нормальным, хотя и не обязательным, присутствие в той или иной национальной культуре общепризнанного "главного" поэта (или писателя), наиболее полно выражающего "дух" своего народа через слово. Скажем, у итальянцев это — Данте, у англичан — Шекспир, у испанцев — Сервантес, у немцев — Гёте, у русских — Пушкин. Причём это касается не только "великих" наций. Например, для Украины "национальный поэт" — это Шевченко, для Румынии — Эминеску, для Шотландии — Бёрнс и т.д. Зато, например, во Франции или в США, как и в Древнем Риме или в арабском мире, такого "первописателя" нет, но это не вызывает никаких сомнений в культурно-исторической самобытности и самостоятельности этих человеческих сообществ.

Если же расширить данный "угол зрения" и задаться вопросом о том, есть ли "свой" поэт у человеческих сообществ, выходящих за те или иные национально-языковые рамки, то "кандидатом номер один" на этот неофициальный титул, несомненно, окажется Маяковский, "певец мирового пролетариата" и, соответственно, всемирной пролетарской революции. И не его вина, что эта революция — даже в виде "советского проекта" — так и не была доведена до конца, что "мировой пролетариат" не только не стал полноправным властителем мира, но и, похоже, вот-вот будет раздавлен "нейросетевыми" роботами с искусственным интеллектом и "постиндустриальными рабами" в виде глобального "прекариата". Более того, если подобное случится, творчество Маяковского заиграет абсолютно новыми и куда более глубокими красками — как последняя песня человечества в его "традиционном" виде и смысле.

«Погибнет всё.

Сойдёт на нет.

И тот,

кто жизнью движет,

последний луч

над тьмой планет

из солнц последних выжжет.

И только

боль моя

острей —

стою,

огнём обвит,

на несгорающем костре

немыслимой любви».

Весь Маяковский — об этом.

О Человеке любящем, о Человеке-Творце. И в таком своём качестве — высшей ценности Вселенной. Независимо от любой национальной и прочей принадлежности. Такое "человекобожие", разумеется, плохо совместимо, вернее — несовместимо с любой из традиционных религий. Но присутствия Бога как всемогущего субъектного начала — "того, кто жизнью движет" — ничуть не отрицает. Примеров тому из стихов Маяковского можно привести множество и, при всей их внешней "метафоричности", на самом деле это — глубинное, прорыв его внутренней веры наружу.

«Послушайте!

Ведь, если звёзды зажигают —

значит — это кому-нибудь нужно?

Значит — кто-то хочет,

чтобы они были?

Значит — кто-то называет эти плевочки

жемчужиной?

И, надрываясь

в метелях полуденной пыли,

врывается к богу,

боится, что опоздал,

плачет,

целует ему жилистую руку,

просит —

чтоб обязательно была звезда! —

клянётся —

не перенесёт эту беззвёздную муку!..»

Какая она, рука у Бога? Маяковский говорит: "жилистая"! То есть не белоручка Он — Господь наш, впахивает по-настоящему, как пролетарий...

А взять хотя бы известнейшее, из стихотворения «Товарищу Нетте, пароходу и человеку»:

Чтобы в мире

                 без Россий,

                            без Латвий,

жить единым

            человечьим общежитьем…

Помните, какие строки предшествуют этому хрестоматийному месту? Да вот такие:

Мы живём,

         зажатые

                железной клятвой.

За неё —

        на крест,

                 и пулею чешите…

Откуда здесь у революционнейшего поэта "крест"-то взялся? Не из христианской ли традиции, с мучениками-исповедниками? И не находится ли всё это четверостишие в полном соответствии с новозаветным принципом "несть ни еллина, ни иудея"? Только "несть" — не во Христе, а в Революции.

Кто-то скажет — и не наверное, а точно скажет: "Вот он, еретик!" А протопоп Аввакум тогда, извините, кем был? А Лев Толстой? А те иерархи Священного Синода, которые своим определением от 6 марта 1917 года назначили к исполнению во всех храмах отслужить молебны с возглашением многолетия "Богохранимой державе Российской и благоверному Временному правительству ея"? А... Да ладно, что там с конкретными случаями, с конкретными именами-фамилиями… Вообще, в эпоху нынешнего либерал-экуменизма, вы это всё — что, серьёзно?

Вдобавок — обязательные в СССР для школьной программы по литературе "Стихи о советском паспорте" (1929):

С каким наслажденьем

жандармской кастой

я был бы

исхлёстан и распят

за то,

что в руках у меня

молоткастый,

серпастый

советский паспорт…

Кого там исхлестали (бичевали) и затем распяли, не помните? Это ересь Маяковского, конечно, да? И только ересь?

"…знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих" (Откр. 3:15—16).

Маяковский был огненно горяч, таким же огненно горячим было (и остаётся) его творчество, переведённое на множество языков мира. И когда в 2016 году, через 86 с лишним лет после смерти поэта, президент Бразилии Дилма Русеф встречает приговор о своём импичменте, фактически обрекающий её на новое многолетнее тюремное заключение, стихами Маяковского на португальском, — какие тут ещё (и кому?) нужны свидетельства и доказательства?

Ладно, пусть будут — куда же без них? — и факты. Например, такой: в современных социальных сетях самый цитируемый из отечественных писателей — это не Пушкин, не Толстой, не Достоевский, не Чехов, не Горький, не Шолохов и не кто-то ещё. Бесспорный «номер один» здесь — Маяковский. Его фразы, его «поэтические формулы» наиболее востребованы во втором десятилетии XXI века, сегодня он куда более популярен, чем сто лет назад, в пору своего творческого взлёта.

Причём данный факт касается не только "всемирной паутины", но и её русскоязычного сегмента, "рунета". Казалось бы, вот парадокс. Советскую эпоху решено закрыть, забыть и повесить на ней изображение черепа с костями: мол, не влезай! ГУЛАГ! убьёт! А количество разнообразного информационного мусора, принесённого на могилу "лучшего, талантливейшего поэта" (определение И.В. Сталина) этой эпохи, ныне измеряется терабайтами, если не мегатоннами.

Но — безрезультатно, хотя начался этот процесс "приношения" задолго до перестройки, даже — задолго до ухода из жизни самого Маяковского.

Оно и понятно — ведь «Владим Владимыч» демонстративно не признавал полутонов, какой-то нюансировки цветовых, политических и бытовых переходов. Во всяком случае — в творчестве своём. Не только поэтическом — он ведь был и художник, и киноактёр, и, можно сказать, организатор культурного процесса. Но нигде и никогда не изменял своему образу (что там было внутри — другой, отдельный и весьма сложный вопрос).

Я сразу смазал карту будня,

плеснувши краску из стакана…

Маяковский и в литературе, и в жизни всегда шёл на конфликт, лез в драку, а потому казался идеальной целью для "отстрела". Но — удивительное дело! — все "охотники" внезапно обнаруживали, что для их "выстрелов", "капканов" и "ядов" этот невероятный "слонопотам" оказывается почему-то неуязвим. Почти неуязвим.

Все биографы Владимира Владимировича как-то "не всерьёз" принимают тот общеизвестный и никем не скрываемый факт, что знаменитую "жёлтую кофту" начинающий эпатажный 18-летний поэт надел уже после своего почти трёхлетнего участия в революционной борьбе и тюремной отсидки. Причём участия далеко не формального — в его случае речь шла об агитационной работе "на земле", организации подпольной типографии и ряда "эксов" в Москве (это были 1907—1908 годы, самый пик "столыпинских реформ" и "столыпинской реакции" заодно), а также о причастности к побегу 13 заключённых из Новинской женской каторжной тюрьмы 1 июля 1909 года. И отсидки тоже далеко не рядовой — в конце концов, 16-летнего узника одиночной камеры № 103 в Бутырской тюрьме заключённые, согласно распространенной легенде, избрали своим старостой — как ранее это произошло в Басманном и в Мясницком полицейских домах…

Имевший социальное происхождение «из дворян», Маяковский мало говорил об этом периоде своей жизни — и обычно с юмором, как о чём-то не слишком серьёзном. Но больше полутора лет, в 1908—1910 годах, он был полноправным членом РСДРП, причём её большевистской фракции, — и ушёл из революционной политики в революционное искусство. По "зову сердца", разумеется. Разгребать "авгиевы конюшни" тогдашнего декадентского культурного "мейнстрима", впоследствии названного "серебряным веком" не только отечественной поэзии, но и всего искусства в целом. Что по этому поводу говорится в доселе закрытых партийных архивах — никому не известно.

Я, ассенизатор

и водовоз,

революцией

мобилизованный и призванный…


Мой стих

трудом

громаду лет прорвёт

и явится

весомо,

грубо,

зримо,

как в наши дни

вошёл водопровод,

сработанный

ещё рабами Рима…

Это вот понимание собственного творчества одновременно и как избавления от "заразных нечистот", и как "воды", необходимой людям для нормальной жизни, — у Маяковского постоянно и неизменно. Впрочем, не только "воды".

Я хочу,

           чтоб к штыку

                              приравняли перо.

С чугуном чтоб

                       и с выделкой стали

о работе стихов,

                    от Политбюро,

чтобы делал

                   доклады Сталин.

"Так, мол,

                и так...

                          И до самых верхов

прошли

            из рабочих нор мы:

в Союзе

          Республик

                    пониманье стихов

выше

          довоенной нормы..."

Это, кстати, из стихотворения "Домой!", написанного в 1925 году, после знакомства Маяковского с заграничными порядками. И там же — весьма показательное для поэта признание:

Пролетарии

          приходят к коммунизму

                                             низом —

низом шахт,

                   серпов

                              и вил, —

я ж

       с небес поэзии

                     бросаюсь в коммунизм,

потому что

               нет мне

                          без него любви”.

О смысле и значении любви для Маяковского, думаю, сказано выше уже достаточно, чтобы лишний раз не повторяться… А вот на смысле и значении для него процесса литературного и в целом художественного творчества можно остановиться и чуть подробнее.

«Я — поэт. Этим и интересен», — таким было кредо Владимира Маяковского. Учёных, философов, политиков, экономистов, подпольщиков, военных, пропагандистов у революционной партии хватало — целое «теневое государство». А вот писатели, особенно — поэты, были буквально наперечёт. Уж очень специфическое и опасное это занятие — выстраивать каналы связи общества с «информационным космосом» языка. Чуть не так — «прилететь» может с обеих сторон. Конечно, хорошо бы иметь для этих целей новый язык: революционный или пролетарский, но такового как не было, так и нет.

И, если говорить о каком-то соотношении «национального» и «пролетарско-интернационального» в поэзии Владимира Маяковского, то Россия и русский язык (ни на каком ином Маяковский не писал) ему были важны, прежде всего, потому, что с них, в его понимании, начинались "новое небо и новая земля" для нового человечества, избавленного от пут и норм тысячелетней несвободы. "Пражская весна", говорите? "Арабская весна", говорите? Жалкие плагиаторы...

И я,

       как весну человечества,

рождённую

                в трудах и в бою,

пою

        моё отечество,

республику мою!”

«Весна человечества» — вот что важно, не больше и не меньше! Про себя он писал:

Три

разных истока

во мне

речевых.

Я

не из кацапов-разинь.

Я — дедом казак,

Другим — сечевик,

А по рожденью

грузин”.

Или ещё более известное, из того же стихотворения «Нашему юношеству» (1927):

Да будь я

и негром преклонных годов,

и то,

без унынья и лени,

я русский бы выучил

только за то,

что им

разговаривал Ленин!

"Только за то" — непростая, очень многомерная формулировка. "Только" здесь — непрерывно, "перманентно" "квантуется" между смыслами "исключительно за то" и "хотя бы за то". Кстати, в том же стихотворении заключена целая культурно-политическая программа, с призывом "На русский [язык] вострите уши!" — только потому, что русский язык стал первым и главным языком Революции:

Когда

Октябрь орудийных бурь

по улицам

кровью лился,

я знаю,

в Москве решали судьбу

и Киевов

и Тифлисов.

Москва

для нас

не державный аркан,

ведущий земли за нами,

Москва

не как русскому мне дорога,

а как огневое знамя!

Сдали это "огневое знамя" — сразу же оказались сданы и все "Киевы с Тифлисами". А как иначе? Чудес на свете не бывает…

Но в русской литературе, в русском языке Маяковский открыл совершенно иную энергетику речи, энергетику стиха — и в этом отношении он, безусловно, стоит в одном ряду с Ломоносовым и Пушкиным (в конце ХХ века новую ритмику в рамках русской поэтической речи открыл и утвердил Иосиф Бродский). «Под Маяковского» писали и Андрей Вознесенский, и Евгений Евтушенко, и Роберт Рождественский (да и сам Иосиф Бродский «раннего» периода во многом ориентировался на творчество «поэта Революции»), а уж памятник, установленный на Триумфальной площади, переименованной в площадь Маяковского, вообще был чуть ли не главным «местом силы» для молодых «шестидесятников», «детей ХХ съезда», устремившихся к «ленинскому социализму с человеческим лицом». И, конечно, разочарование в этом «идеале» вызвало растущее сначала отчуждение, а затем — отторжение и от Маяковского, и от его поэзии. В конце концов, дело дошло чуть ли не до полного отрицания и забвения «лучшего и талантливейшего поэта нашей советской эпохи» — вместе с самой эпохой. Весьма показательно в этом отношении, например, стихотворение Олега Бородкина «Поздний Маяковский», написанное в конце 90-х годов прошлого столетия:

устав орать рифмованную чушь

приляг, закрой глаза и отдохни

смертельно надоела лиля брик

и осип брик не ангел черт возьми

писательство вообще-то мёртвый труд

а служба коминтерновской братве

кончается какой-нибудь фигнёй

навроде дырки в буйной голове”

Эту «эволюцию» понимания Маяковского и его творчества отечественной «прогрессивной интеллигенцией» достаточно полно отразил в своих текстах под общим заголовком «Сталин и Маяковский» покойный Бенедикт Сарнов, «сверхидея» изысканий которого может быть выражена одной фразой: "Хотел того Маяковский или нет, но, выстрелив себе в сердце, он громогласно, во весь голос сказал стране и миру, что не верит в сталинский социализм".

В качестве одного из доказательств этого своего тезиса автор приводит высказывание Бориса Пастернака: "Маяковского стали вводить принудительно, как картофель при Екатерине. Это было его второй смертью. В ней он не повинен". Ярко, образно, убедительно, как и положено настоящему большому поэту. Правда, совершенно непонятно, чем в данном случае «плоха» бедная «картошка»-Маяковский! Тем, что принципиально несъедобна или невкусна? Или тем, что её «вводили принудительно»? Или тем, что она тем самым оказалась на месте, которое по праву должен был занимать какой-то иной, более достойный, овощ — например, та же репа или пастернак? Как говорится, упаси нас, Боже, от таких друзей — с ними никаких врагов не надо…

Сарнов разъясняет, ставя «вечное» клеймо: "Вводить принудительно, разумеется, стали не настоящего Маяковского, а того, который волею Сталина утвердился в качестве одного из атлантов, поддерживающих фасад сталинской империи зла.

Есть два способа убить поэта. Один из них — простой: самого поэта расстрелять или превратить в лагерную пыль. Стихи его не печатать, а те, что уже напечатаны, — запретить, изъять из библиотек. А самое имя его сделать неупоминаемым.

Другой способ состоит в том, чтобы поэта канонизировать, превратить в икону, в "священную корову", залить хрестоматийным глянцем. И, разумеется, высшим его художественным достижением объявить при этом самые барабанные его стихи.

Для Мандельштама Сталин — после некоторых колебаний — выбрал первый способ. К Маяковскому он применил второй".

Мол, такое вот внутреннее противоречие, ставшее, в конце концов, неразрешимым: «настоящий»-то Маяковский, по Сарнову, оказывается, был за «мировую революцию» по Троцкому и против «построения социализма в одной, отдельно взятой стране» по Сталину. И не вынес поэтому отказа от нэпа, ограничений на выезд за рубеж и прочих мелких и крупных препон своей творческой свободе и своим внутренним политическим убеждениям, не смог дальше «колебаться вместе с линией партии». Надо понимать — повторил осуждённый им же: «В этой жизни помереть нетрудно. Сделать жизнь значительно трудней», — «выбор» Сергея Есенина пятью годами раньше…

Как хорошо быть любителем простых и однозначных ответов на все вопросы… А еще лучше, наверное, — профессиональным создателем таких ответов. К счастью, Сократ был мудрецом, а не софистом — точно так же, как Маяковский был поэтом, а не «литобслугой» сильных мира сего. Сарнову и иже с ним даже в голову не приходит, что убившая поэта пуля могла быть выпущена не государством и обществом, а тем «информационным космосом», с которым он работал… И причины тому могут быть самыми разными. «Дело Маяковского» не только не закрыто — оно даже не закончено.

Один из немногих настоящих друзей Маяковского, поэт Николай Асеев — тот самый, которому, поскольку сомнений в его личной порядочности не было ни у кого, Марина Цветаева перед гибелью доверила судьбу своего сына Георгия, — написал в 1936—1939 гг. (и дописал в 1950 г.) поэму, которую назвал "Маяковский начинается". При всей, исторически понятной, "однобокости" этой поэмы, название у неё абсолютно верное. Тогда Маяковский только начинался, сегодня — Маяковский продолжается! 

Cообщество
«Круг чтения»
2 0 8 818
Cообщество
«Круг чтения»
3 0 12 451
1 ноября 2018
Cообщество
«Круг чтения»
1 0 7 646
Комментарии Написать свой комментарий
19 июля 2018 в 09:17

Отличная статья. Согласен полностью. Только вот непонятно, при чем здесь Троцкий и мировая революция? Это Основное положение революционного марксизма, которое разделяли ВСЕ настоящие коммунисты, включая Ленина и даже Сталина:
"Если Европа и Америка могут быть названы фронтом, ареной основных боев между социализмом и империализмом, то неполноправные нации и колонии с их сырьем, топливом, продовольствием, громадным запасом человеческого материала должны быть признаны тылом, резервом империализма. Чтобы выиграть войну, нужно не только победить на фронте, но и революционизировать тыл противника, его резервы. Поэтому победу мировой пролетарской революции можно считать обеспеченной лишь в том случае, если пролетариат сумеет сочетать свою собственную революционную борьбу с освободительным движением трудовых масс неполноправных наций и колоний против власти империалистов, за диктатуру пролетариата. Эту “мелочь” упустили из виду деятели II и III Интернационала, оторвав национально-колониальный вопрос от вопроса о власти в эпоху нарастающей пролетарской революции на Западе". (И. Сталин)

19 июля 2018 в 10:55

Маяковский был когда-то самым советским поэтом из всей плеяды советских поэтов. И популярность его в молодежной среде была сумасшедшая. Сейчас студенческая молодежь слово "Маяковский" и не знает совсем.

19 июля 2018 в 11:11

В годы перестроечной паранойи, слова "демократия", "права человека", "свобода", "плюрализм" и прочие идиотизмы воспринимались массовым сознанием как нечто новое, положительное, как свежие веяния, как долгожданная Истина, которую от народа скрывали "партократы". горластая уличная шушера именовала себя "демократами", "либералами", "левыми"(!), в отличие от "правых" и "консерваторов" - сторонников социалистической плановой экономики.
Разумеется, на самом деле никакими "левыми" это дурачье не было. Эта мимикрия требовалась перестроечной шпане для того, чтобы обмануть советских людей, традиционно связывавших "левых" с социализмом, с борьбой пролетариата за его освобождение от уз капитала.
Маяковский лаконично и точно определил "демократию":
"Чего кипятитесь?
Обещали и делим поровну:
одному — бублик, другому дырка от бублика.
Это и есть демократическая республика".

Демократия есть политическая форма ДИКТАТУРЫ буржуазии, орудие охраны её власти и собственности, опирающееся на устрашение, насилие и тотальный информационный террор, что прекрасно понимают марксисты, но что с трудом доходит до рабов, гнущих на неё свои спины.

19 июля 2018 в 15:38

Не понял - продолжается где?

И из чего вытекает вопрос:

Где - продолжатели?