Авторский блог Юрий Павлов 03:00 17 февраля 2010

ИСКИ РУССКОЙ КЛАССИКЕ

НОМЕР 7 (848) ОТ 17 ФЕВРАЛЯ 2010 г. Введите условия поиска Отправить форму поиска zavtra.ru Web
Юрий Павлов
ИСКИ РУССКОЙ КЛАССИКЕ

В последние два десятилетия стало распространённым явлением походя и не походя "пинать" отечественную классику, обвиняя её в самых разных "грехах": и в несправедливой критике целых сословий, и в разрушении нравственности, и в том, что "за бортом" произведений остались подлинные герои и события, определившие державный ход русской жизни, и во многом другом.
Конечно, эти беспочвенные упрёки не новы: нечто подобное в адрес отдельных писателей и литературы ХIХ века в целом говорили в разное время Н.Полевой, Н.Огарёв, К.Леонтьев, В.Розанов, Н.Бердяев, И.Солоневич, В.Шаламов… И если сегодня критика классики "левыми" воспринимается как понятная неизбежность, то критика "правыми" — как опасная тенденция. Думаю, что "иски" к классике "справа" и "слева" требуют ответной реакции, соответствующих комментариев. Остановимся на характерных публикациях, преимущественно 2009 года.
Сергей Семанов в содержательной и интересной статье "Быть русским достойно есть" (pravaja.ru//content/817/) об отечественной истории ХХ века кратко характеризует и литературу ХIХ-ХХ веков. Семановскую проверку на служение русскому народу выдерживают лишь Пушкин, Гоголь, Шолохов. Общий же вывод Сергея Николаевича таков: "Великая русская литературная классика явно недостаточно укрепляла национальное самосознание своего народа".
Вызывает удивление, что в "чёрный список" автора статьи попали Тургенев, Островский, Достоевский, Толстой. О последнем, например, говорится следующее: "Лев Толстой в "Войне и мире" боевого капитана Тушина вывел каким-то слабаком, боящимся всякого начальства, а Кутузов, победитель Наполеона, совсем не похож на себя "подлинного".
Как известно, в "Войне и мире" около 500 персонажей, и уже поэтому непродуктивно делать вывод о романе на основании сверхповерхностных и в высшей степени сомнительных характеристик двух образов. К тому же, человеческие качества, которые Семанов особо ценит в героях Пушкина и Гоголя ("они были не только русскими и православными, но и подлинно героическими, исполненными высшего, им предназначенного свыше долга"), в не меньшей степени присущи многим действующим лицам "Войны и мира". Вот только некоторые из них: Марья Болконская (один из самых восхитительных и женственных образов всей русской литературы), Наташа Ростова, Андрей Болконский, Петя Ростов, старый князь Болконский, Тимохин, Багратион, Тушин, Кутузов и, конечно, русский народ — победитель Наполеона и его разноплемённого интернационального войска.
Сергею же Семанову, утверждающему, что Кутузов, герой романа, не похож на Кутузова реального, могу сказать следующее. Кутузов из "Войны и мира", несомненно, похож на своего прототипа в главном, что точно определил ещё Николай Страхов. Он в статье ""Война и мир". Сочинение графа Л.Н. Толстого" писал: "Полководцы бывают сильны тогда, когда они управляют не одними передвижениями и действиями солдат, а умеют управлять их духом. Для этого полководцам самим необходимо стоять духом выше всего своего войска, выше всяких случайностей и несчастий — словом, иметь силу нести на себе всю судьбу армии и, если нужно, всю судьбу государства. Таков, например, дряхлый Кутузов во время Бородинского сражения. Его вера в силу русского войска и русского народа, очевидно, выше и твёрже веры каждого воина; Кутузов как бы сосредоточивает в одном себе всё их воодушевление"; "Кутузов является нам как будто связанным какими-то невидимыми нитями с сердцем каждого солдата".
Сказанное и во много раз больше несказанное не позволяет согласиться с Сергеем Семановым. Конечно же, "Война и мир" с её высочайшей концентрацией народного духа (воинского и семейного прежде всего) укрепляет национальное сознание и делает человека личностью духовной как немногие произведения отечественной литературы.
Показательно, что и Вадим Кожинов, о котором Семанов отзывается высоко в названной статье, в работе "Трижды великая. К столетию "Войны и мира"" (Кожинов В. Размышления о русской литературе. — М., 1991) справедливо утверждал, что именно Лев Толстой в своём романе "глубже, чем кто-либо" раскрывает секрет "русского чуда", определившего победу в отечественных войнах ХIХ и ХХ веков.
Не менее уязвим Семанов в своих характеристиках творчества Тургенева, Островского, Достоевского, которые я комментировать не буду из-за дефицита печатных площадей. Самое же ужасное, по утверждению Сергея Николаевича, началось с Горького и Маяковского…
Общее направление семановской мысли видится верным, возражений не вызывает, хотя аргументация автора статьи оставляет желать лучшего. Да и фактическая ошибка при цитировании стихотворения Маяковского "России" недопустима: у Семанова — "ненавижу тебя, снеговая уродина", у поэта — "Я не твой, снеговая уродина". И ещё — уверен, следовало уточнить тот факт, что в творчестве Горького и Маяковского разная степень нелюбви к русскому, разная степень разрыва с традициями отечественной литературы. Потому Владимир Маяковский — один из первых русскоязычных писателей, Максим Горький, до конца не утративший национальное "я", — амбивалентно русский художник слова. Итак, в который раз повторю: в разговоре об отечественной словесности ХХ века без использования дефиниций — русский, русскоязычный, амбивалентно русский — мы будем по-прежнему топтаться на месте и писателей, не имеющих никакого отношения к классической традиции и православным ценностям, будем характеризовать как представителей русской литературы со всеми вытекающими отсюда разными, многими и всегда негативными последствиями.
Более серьёзная "ревизия" отечественной литературы ХIХ века проводится в статье Сергея Сергеева "Ещё раз о русской классике" ("Москва", 2009, № 7). Уже во втором предложении содержится посыл, выражающий главный пафос данной работы: "Любое суждение того или иного "мэтра" почитается как истина в последней инстанции". В том, что сие не так, легко убедиться, обратившись к разным источникам: от школьных и вузовских учебников по русской литературе ХIХ века до публикаций в "Вопросах литературы", "Новом мире", "Новом литературном обозрении", "Русской жизни" и многих других. О них речь впереди.
Не менее уязвим Сергеев тогда, когда утверждает, что у современных интерпретаторов жизненная реальность в произведениях русской классики обрела "статус бытийного эталона, воплощённой гармонии в межличностных и общественных отношениях". Не знаю, кого имеет в виду автор статьи, но подобное могут утверждать только безумцы, фантазёры, люди, абсолютно не знающие и не понимающие отечественную литературу ХIХ века. Более чем очевидно, что мир "Мёртвых душ", "Обломова", "Евгения Онегина", "Преступления и наказания", "Грозы", "Анны Карениной" и т.д. — очень далёк от воплощённой гармонии, бытийного эталона. Высказывания же Ивана Есаулова и Ирины Гречаник, приводимые Сергеевым в качестве подтверждения его тезиса, явно вырваны из контекста и ничего не доказывают, ибо в них говорится совсем о другом.
Автор заметок довольно часто использует удобный приём, который можно назвать "бой с тенью". То есть ведётся полемика с воображаемым оппонентом, изрекающим глупость за глупостью, как, например, в случае выявления сущности мира, изображаемого классикой. К тому же нередко логика и аргументация Сергея Сергеева вызывает вопросы и возражения.
Приведу характерное высказывание: "А Гоголь? Мы его в последнее время настолько "воцерковили", что вроде бы неловко вспоминать леонтьевско-розановское отрицание "ужасного хохла", после которого "стало не страшно ломать". Но, как ни крути, Николаю Васильевичу художественно не удалось воскресить сотворённые им "мёртвые души", для этого ему пришлось перейти к прямой проповеди и пафосным лирическим отступлениям".
Во-первых, воцерковлённость Гоголя — реальная, а не мифическая — неоднократно и убедительно доказана разными серьёзными исследователями, от Игоря Золотусского до Владимира Воропаева. Воцерковлённость эту не в состоянии перечеркнуть известные негативные "антигоголевские" высказывания Константина Леонтьева и Василия Розанова, ибо они голословны и легко опровергаемы. К тому же, нет никакой обязательной зависимости между "воцерковлённостью" жизни автора и "религиозностью" его творчества. Здесь возможны самые разные варианты. Тот же воцерковлённый К.Леонтьев в своих "главных" работах "О всемирной любви", "Анализ, стиль и веяние" — во многих отношениях не православный человек и мыслитель.
Во-вторых, художественно не воскресшие души в поэме Гоголя ничего не доказывают, ибо их возрождение, по замыслу автора, должно было произойти позже, в последующих, ненаписанных, главах "Мёртвых душ".
В-третьих, суждение Сергеева о проповеди и лирических отступлениях свидетельствует о нефилологизме не только его образования, но и мышления, что проявляется довольно часто.
Например, вызывает недоумение утверждение Сергеева о том, что высокое искусство "помогает нам примириться с жизнью и смертью, подчёркивая (или выдумывая) их красоту и величие". Ещё более шокирует мысль автора о правде больших художников, "чаще всего <…> отражающей настроения лишь (курсив мой. — Ю.П.) той социальной группы, к которой писатель принадлежит". То есть "правый" Сергей Сергеев, главный редактор православного журнала "Москва", по сути, реанимирует классовый подход: его высказывание стоит в одном ряду с уже подзабытой "трескотнёй" социально "увечных" авторов: николаевых, суровцевых, дементьевых, кулешовых…
Не менее неожиданным выглядит суждение о Сергее Есенине, непонятным образом вклинивающееся в разговор о литературе ХIХ века. Да и следующий за "есенинским" абзац начинается словами: "Русская словесность позапрошлого столетия…" — и ничего в этом смысле не проясняет.
Другая часть высказываний Сергеева о русской классике — это переплетение точных и неточных оценок, мыслей, идей. Так, говоря о сегодняшнем редактировании классиков, о стремлении приспособить их к своим нуждам, предпочтениям (явлении, действительно, широко распространённом), Сергеев утверждает: "Сколько, скажем, переведено чернил и бумаги ради восторженного превознесения "всечеловечности" Пушкинской речи Достоевского как уникального русского бренда. Идеализирующий глаз упорно не хочет замечать, что в ней чёрным по белому говорится о братстве только (курсив мой. — Ю.П.) с "народом арийского племени", о Востоке же Фёдор Михайлович рассуждает в русле типичного колониального дискурса: в Европе мы были слугами, в Азию явимся как господа. Обычный европоцентризм и никакого евразийства".
В речи Достоевского не говорится о братстве только с "народом арийского племени", на чём настаивает Сергеев. Идея братства с европейцами у писателя обязательно соседствует с идеей всемирного братства, что, думаю, находит наиболее яркое и полное выражение в следующих словах: "Да, назначение русского человека есть, бесспорно, всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, вполне русским, может быть, и значит только (в конце концов, это подчеркните) стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите".
Акцент же на братстве с европейскими народами вызван несколькими причинами, которые нужно учитывать, чтобы не фантазировать о "колониальном дискурсе".
Пушкинская речь Достоевского была ответом славянофила Достоевского и славянофилов вообще (или, как называет их писатель, "русской партии") западникам, И.Тургеневу, в частности. Поэтому вопросы о России и Европе, Петре I, "арийском племени" и т.д. возникают естественно, неизбежно и неоднократно. К тому же гений Пушкина как концентрированное и пророческое выражение сущности русского народа не раз сравнивается с гениями европейских народов — Шекспиром, Сервантесом, Шиллером. И последнее: мысль "в Европе мы были слугами, а на Востоке будем господами" в Пушкинской речи отсутствует.

1.0x