ТРИ КИТА РУКАВИШНИКОВА
Авторский блог Андрей Фефелов 03:00 30 сентября 2009

ТРИ КИТА РУКАВИШНИКОВА

0
НОМЕР 40(828) ОТ 30 СЕНТЯБРЯ 2009 г. Введите условия поиска Отправить форму поиска zavtra.ru Web
Андрей Фефелов
ТРИ КИТА РУКАВИШНИКОВА

Его московская мастерская напоминает английский двуxпалубный бриг, чуть затопленный в заболоченном рукаве бурной многошумной реки, имя которой — Новый Арбат.
Спрятанный за бетонными мастодонтами небоскребов тесный, узкий дворик шелестит вчерашней листвой, и в его интимных, заросших зонах тихонько прозябают бронзовые персонажи литературы и истории. Все это часть каких-то крупных, затейных, сложных, но не реализованных до конца проектов: к примеру, расколотый мир удивительных булгаковских персонажей или вот этот возлежащий на кушетке мечтательный Пушкин… Все эти странные разновеликие создания, хоть и мокнут порой под дождем, но не кажутся брошенными и несчастными. Напротив, между ними, очевидно, идет какой-то беспрерывный, веселый и живой разговор, неразличимый только по причине интенсивного автомобильного движения, рычащей неподалеку улицы.
Сам капитан брига, по виду пират, корсар, буканьер — будь в этом хоть какая-то необходимость, убивший бы кулаком быка — смотрит приветливо, хитровато, с толикой глубоко спрятанной в душе непонятной меланхолии. Тонкая, сокрытая от большинства глаз горечь, еле заметным фоном сопутствует всем его шуткам, замечаниям, сентенциям. Именно эта незримая радиация, уровень которой не спадает во время всего разговора, создает особенный какой-то объем личности этого человека. Без этого неуловимого голографического объема вряд ли можно было догадаться, что перед тобой сидит художник. Слишком уж здравы и спокойны его суждения. И не было в них священного безумия…
Этот летний вечер в мастерской Александра Рукавишникова кувырком унесся в прошлое, оставив в памяти вспышки мимолетных впечатлений, отдельные фрагменты длинного и многошумного разговора. Компания, которую принимал радушный хозяин, для такой беседы была самая подходящая: чего только стоит страстный наш "газетный Микеланджело" Геннадий Животов или остроумный рассказчик Сергей Шаров, художник и архитектор, соавтор многих известных памятников Александра Рукавишникова. Как всегда, разговор скользил с Севра на Юг, с Запада на Восток.
С простодушной досадой Рукавишников рассказывал, как незадачливые легковесные критики глумятся над его произведениями, придумывая им неподобные прозвища.
— Но, — возражали мы, — памятники в городе, как любые новые предметы на старых привычных пустых местах, травмируют и раздражают многих. Именно монументы есть самая близкая и доступная мишень для всякого сноба. Известно, с каким афронтом некоторые лица приняли работу Опекушина — ныне любимейший для москвичей памятник Пушкину. Неприятие — первый рефлекс толпы. Только потом, с привычкой, приходит радость при встрече, наслаждение замыслом и формой. Ведь со временем само пространство города будто подстраивается под новый объект. Интенсивная городская среда обволакивает, всасывает возникающие в ней явления и артефакты.
— Мой Достоевский, — это луковица, наполовину зарытая в землю — добавил Рукавишников, — в нем сильно подполье...
Тут уж я извинился перед мастером, что во время трагического пожара в Манеже я не удержался и вскарабкался на означенный памятник, пригревшись где-то на затылке Федора Михайловича.
— Нормальная практика, — невозмутимо отвечал Рукавишников, — во время волнений и народных гуляний такое порой происходит, и монумент должен иметь в себе необходимый запас прочности.
— Да, как, например, ваш памятник Юрию Никулину на Цветном бульваре. Кажется, от этого прекрасного автомобиля ничего скоро не останется. Ведь каждое прикосновение уносит хотя бы одну молекулу металла, а желающих посидеть рядом с "забронзовевшим" великим клоуном каждый месяц десятки тысяч.
Рукавишников улыбается, умозрительно считая гряды галдящих, окруживших его работу детей.
Спрашиваю:
— Ваш с Шаровым мистический булгаковский ансамбль на Патриарших имеет ли еще шанс воплотиться в жизнь?
Рукавишников огорченно машет рукой. Как видно, я затронул больную тему.
Победивший в открытом конкурсе проект памятника Михаилу Булгакову, предполагающий установку многофигурной скульптурной композиции по мотивам "Мастера и Маргариты" — этот проект был заморожен из-за протестов населения. Сегодня фрагменты великолепного скульптурного ансамбля, например, летающий автомобиль Маргариты, коротают свой век под окнами мастерской их автора.
Влиятельные граждане с Малой Бронной плюс активная инициативная группа зачем-то запорола этот любопытнейший и интересный художественный эксперимент.
— Наверное, из вредности! — добавляю я.
— Они в документах назвали себя — "Жители Патриарших прудов" — флегматично добавляет Сергей Шаров.
— "Жители прудов…" — это почти по Булгакову, — соглашаюсь я.
Шаров — автор идеи сто раз охаянного в печати магического примуса, который таинственным абажуром должен был парить у края пруда.
Как выяснилось, слухи об автостоянке, якобы запланированной под водной гладью, — эти слухи специально распространялись активными гражданами, настроенными против нововведений.
— Поймите, Александр Иулианович, все напуганы побеждающей в Москве безвкусицей. Мне кажется, надо было подробнее ознакомить граждан с сутью предлагаемого вами проекта. Расставить стенды, установить примерные модели. Тогда, возможно, вам удалось бы растопить холодные сердца жителей прудов. Непонимание возникло от незнания.
— Нет, думаю, здесь другое, — говорит Рукавишников. — Здесь какая-то подпольная традиция, идущая от критика Латунского. Дает о себе знать генетическая неприязнь к Булгакову. Его многие почитают на словах, но побаиваются. И факт установки ему памятника был бы неприятен многим. Это таинственная, тонкая вещь…
— Очень жаль, Александр. С возрожденной мистерии Патриарших могло бы начаться осуществление московской утопии, когда центр, начиная с садового кольца, станет пешеходной зоной, территорией памятников, художественных мастерских, садов и музеев.
— Это, действительно, утопия. Ведь у нас всё наоборот. ВДНХ — это был уже готовый "Парк советского периода". ВДНХ — это действительно мистерия. Запустить бы туда горбатые "Москвичи", "Победы", "пятитонки", и тёток поставить торговать сиропом и эскимо… А вместо этого запустили туда вьетнамцев торговать шмотками, которые забили всё евровагонкой. А поди, сделай еще раз ВДНХ! Мечтать-то сколько угодно можно. У нас правит бал псевдосовременность, которая убивает настоящее.
Спрашиваю Рукавишникова о новых современных районах, о культуре небоскребов, которая предполагает иные требования и масштабы. Ведь сегодняшняя "дикая окраина" мегаполиса не затронута монументальным искусством. Каковы формы и каковы принципы таких композиций?
— Думал на эту тему, — отвечает Рукавишников. — Думал бы и дальше, если бы была в этом хоть какая-то потребность. Мне бы хотелось быть в роли того башмачника, кому приносят кожу и размер, а он говорит: "Приходи через неделю!" Всё можно сделать: и мобили, светящиеся и вертящиеся, и инсталляции. Здесь для фантазии огромный простор. Как вариант мне, к примеру, нравятся среди суперсовременной среды элементы неоантики. Или, наоборот, когда в старинном интерьере вдруг возникает современная, формалистская деталь…
По ходу неспешной беседы постепенно до меня начинает доходить, что напротив меня сидит один из самых ярких и, пожалуй, самый успешный монументальный художник современности. Рукавишников, человек стремительного творческого и карьерного взлета, беспрерывного художественного эксперимента. Он всегда какой-то частью своей души находится в своей мастерской — но не этой, явной, московской, представительской, а той, которая у него в душе и в голове. Которая материализовалась отчасти в уединенном доме, что стоит за мокрым еловым лесом где-то севере Московской области у седых берегов огромного Истринского моря. Туда рвется и при первой возможности сбегает Рукавишников, дабы увлеченно продолжить свои опыты с материалами, поверхностями, формами и стилями.
Рукавишников универсален, он завис между романтизмом и классицизмом, между формализмом и реалистическим искусством. Творит на грани дизайнерских опытов — и тут же делает философские обобщения. От упрощения, стилизации, примитива он кидается к золотому сечению, к детальности форм, к скульптурной графике. Отовсюду он заимствует желаемое и необходимое. По своей интенсивности и многостаночности он напоминает неутомимого Бенвенуто Челлини. Серия русских святых и витязей, созданная Рукавишниковым в начале 80-х, возродила традиции пермской скульптуры. А его изображение нетленного кумира молодежи Джона Леннона снискало в 1982 году в Гран-Пале медаль Французской Академии искусств.
За свою огромную творческую биографию Рукавишников освоил скульптурный портрет и психологию жеста. Конная статуя Татищева на берегу Жигулевского моря являет собой пример того, как почти уже не умеют делать ни на Западе, ни на Востоке. Ведь на скачущих конях спотыкались даже признанные мастера.
Рукавишников прошел через период "язычества", увлечения степными истуканами и африканскими масками. Его мистическая Кострома, прорастающая ветвями и цветами, открывает пантеон русских дохристианских богов. Зеленоватые идолы, чьи позлащенные грани мерцают во тьме чулана, подобны чудным сновидениям пророка Даниила — составным фигурам, собранным из металла, камня, дерева и золота.
Его сплавленный с крыльями, пламенем и конскими головами сгорающий в глубине Ваганьковского кладбища Владимир Высоцкий — стал одним из символов туристической Москвы. Парная конная статуя (!) князей Бориса и Глеба в Дмитрове! Шолохов на Гоголевском бульваре! Памятник Александру II напротив храма Христа Спасителя! Это только самая малая часть существующего и задуманного.
Откуда столько творческой и личностной энергии? Что за подземное озеро питает этот неустанный фонтан?
Позволю себе предположить, что счастливая художественная судьба и явленная нам мощь скульптора Рукавишникова имеет в своей основе, как положено, три источника. Рукавишников, как мне представляется, стоит на трех китах.
Помимо знаний, приобретенного опыта, жизненных впечатлений, художник Рукавишников использует слои культуры, записанные на подкорку. Думаю, что нечто важное об искусстве передалось ему буквально с молоком матери.
Александр Иулианович Рукавишников — третий в династии потомственных художников. Его дед, Митрофан Сергеевич, вышел из серебряного века, подобно Коненкову резал лесных нимф и подобно Коровину делал эскизы театральных костюмов. Он был художником эпохи модерна, прорастающего, перерастающего в конструктивизм. Отец Александра, яростный Иулиан Митрофанович, ученик Томского, вошедший в первую обойму советских скульпторов, передал сыну навыки и умения, связи и контакты, методы говорить с властью. Завещал ему родовую и профессиональную этику. Сын Александра Филипп — тоже скульптор. Самостоятельный, оригинальный, но действующий в том же ключе, работающей в той же родовой традиции. Он — луч, уводящий отца в высоту неведомого будущего. Так энергия рода, вертикаль, на которую нанизан индивидуальный талант Александра Рукавишникова, — есть первый проводник энергии. Он есть стержень, по которому движется ток поколений.
Второй секрет заключается в том, что в своих занятиях Рукавишников делает то, что для него естественно необходимо и упоительно. Такой КПД возможен только тогда, когда творческий процесс приносит не муки творчества, а чистое наслаждение. Занятия, в которых нагнетаемая ярость оборачивается гармонией и сдержанностью, несут в себе зерна катарсиса.
И он наступает в виде внезапного озарения, произвольного самовозгорания. Так неправильно и искривленно, возвышенно и утончённо, проявляет себя человек в искусстве.
И, наконец, третье. Тайное, закрытое. То, о чем говорят обглоданные камни, рукавишниковский Булгаков, сидящий на раздавленной скамейке, Достоевский, сползающий со скамьи, эти странные полупозы и руины, возникающие то тут, то там в творениях мастера. Это ни что иное, как страдание — внутреннее, не связанное с искусством как таковым. Рукавишников занят решением какой-то неведомой задачи, будто он ищет невозможный ответ на какой-то давным-давно кем-то поставленный вопрос. Отсюда эта незримая надломленность, дающая особый контур его произведениям, делающая их потусторонними, в чем-то не принятыми эпохой. Рукавишников — человек духовного, религиозного поиска. И это делает его искусство отличным от пения соловья. От успокоенного созидания ремесленника.
Таков явился мне Рукавишников — мастер, фанатичный труженик, объединитель поколений, человек, желающий поскорее сбежать от звонков и встреч, от улыбок и славословий — туда, ближе к материи облаков, к стихиям вод и камней, в живое плотное пространство, где протекают небыстрые дни одинокого мастера.

Загрузка...

Комментарии Написать свой комментарий

К этой статье пока нет комментариев, но вы можете оставить свой