Авторский блог Александр Лысков 03:00 29 мая 2000

ПОЛУСТАНКИ

0
Author: Александр Лысков
ПОЛУСТАНКИ
22(339)
Date: 30-05-2000
1.ГЕРОЙ ВЫЖИВАНИЯ
Мой друг уехал из Москвы в Углич чисто по-русски. В одном пальто, в одной шапке — даже без обязательного в таких случаях чемоданчика. Сбежал не столько от супруги и ее сверхделовой, торговой семьи, сколько от себя.
Как чаще всего водится в таких случаях у нас на Руси, поступил учителем в сельскую школу. Получил комнату окнами в палисадник с кустом сирени. Далее — вид на речку. На луга. На лес.
Сентябрь, октябрь прожил на одном дыхании. Звонил мне по телефону возбужденный новизной жизни: "Я будто заново родился!".
От шока он стал отходить лишь зимой, в самые тягостные дни глухой провинции. Застонал. Стала скручивать понемногу смертная тоска. И скоро он оказался перед выбором: или опять пускаться в бега к какому-нибудь новому пристанищу, или сойтись с такими же, как он, "свободными" интеллигентами мужского и женского пола. Начать пить, в карты играть, на рыбалку ездить по Волге. Потом "поджениться". Или стать современным Передоновым. Или пуститься в бега до тех пор, пока не отрясется интеллигентный облик, не обносится. Пока не убьют где-нибудь или сам кого-нибудь не убьет.
В общем такой был расклад, что он должен был пройти по кругам ада русской заблудшей души, согласно своему характеру блюдя какую-то свою несказанную святую правду, не уступая ее нигде ни капли. Или вы меня любите всего и навсегда, и в пьяни, и в рвани. Или идите вы все подальше. Бог-то меня все равно любит. Даже если я кого из вас и погублю, как Родион Раскольников. Но не унижусь до компромисса. Старуху зарублю. А руки за подаянием на паперти не протяну...
Фонограмма к данному куску текста такая звучит: "Бродяга Байкал переехал". И еще: "И за борт ее бросает". И тому подобное.
Или отдаться стихии и за ради кратких мигов ощущения абсолютной свободы поплатиться жизнью. Либо в качестве залетного районного интеллигента потихоньку сходить с ума.
Мой друг восстал. Посягнул на третий путь. Вышел из мужского товарищества. Порвал отношения с женщинами. В школе стал появляться только для того, чтобы "преподавать". Хотя и это был компромисс, но такой, без которого он бы не смог осуществить свой бескомпромиссный план то ли выживания, то ли жизни, что, может быть, для русской провинции одно и то же.
Как это ни смешно, но первым делом, решив строить жизнь по— своему, он завел... кур.
Не путайте с фермерством или натуральным хозяйством. Он завел кур для какого-то одному ему известного научного эксперимента. В районной библиотеке случайно натолкнулся на фолиант по птицеводству, съездил в Ярославль и купил выводок породистых цыплят.
Сорокалетний, умный, сильный, в последнее время непьющий москвич, конечно, глупо смотрелся стоящим на корточках в теплом углу за печью перед загородкой из старой рыболовной сети и подчищающим тряпочкой помет на полу.
Он с губ цыплят выкармливал и выпаивал. Больше половины выжили.
Летом он уже под кустом сирени соорудил загон из металлической сетки. Корм сам готовил. Смешивал в строго научных пропорциях. Молол. Витаминные добавки подсыпал.
А когда куры стали нестись — яиц не ел. Не мог. Отдавал соседке-старушке. Но перед тем каждое взвешивал с точностью до миллиграмма, помечал в журнале против ФИО несушки. Анализировал привес в зависимости от кормления и повадок хохлаток...
Конечно, это глупо! Смешно! Не стоит внимания. Выглядит презренным ввиду задач, стоящих перед нацией. Не решает ни одного коренного вопроса, над которыми бьются лучшие патриотические умы России. Десяток кур — глупейших, кстати, созданий — какая низость, пошлость во времена эпохальных сдвигов и социальных катастроф!.. Ну а если эти десять кур спасли жизнь человека? Одного, конкретного, живого, пропадающего в битве гигантов?
Да и куры, надо сказать, красивейшие у него были! Золотисто-коричневые. С воронеными головками. Просто райские птицы. По мне, так они вовсе не глупые, а скорее простоватые. Дай им Бог здоровья, думал я. Другое дело, что, зная природу и извивы русской души, а также натуру моего друга, я ожидал охлаждения пыла у исследователя к затее, которой он отдавал все силы, талант, ум.
Знаем мы, что следует в русском сценарии следом за таким воодушевлением... В очередной раз приезжая к нему, боялся увидеть под кустом сирени окровавленный чурбан с сечкой из куриных перьев.
В самом деле, куриный период жизни моего друга вскоре закончился. Но не массовой казнью подопытных — банальной их распродажей.
После чего мой друг, будто сам уподобившись птице от долгого с ней сожительства, начал клевать клювами пальцев... клавиши старенького пианино в школьном зале.
Он тогда задался целью — музыке научиться.
Сорок лет человеку. Даже на расческе никогда не играл. И слуха-то, кажется, никогда не обнаруживал. И вот дома — на аккордеоне, взятом у бабушки-соседки (память о дедушке). А вечерами — в школьном зале на пианино. Много часов в день... И на этом порыве он еще одну зиму перемог. В результате стал играть на уровне третьего-четвертого класса музыкальной школы.
Бросил музыку — занялся бегом. С полгода совершал кроссы по пригородным лесам до умопомрачения.
А в только что прошедшую зиму по уникальным рисункам XVIII века, найденным в районном музее, в своей комнате изготовлял антикварную мебель: два кресла с узкими спинками и полированный столик...
Не хотелось бы мне завершать трехлетнюю, выдержанную сугубо в национальных мотивах историю его мирского скитничества заимствованным, заморским хеппи-эндом. Никогда бы я не пошел на это, если бы кропал классический рассказ. Но занимаясь здесь документальным описанием единственной и неповторимой судьбы или ее части, вынужден следовать за фактами.
Дочка от неудачного брака моего друга недавно удачно вышла замуж. За австралийца. И нынешней весной папочка получил из-за океана три тысячи баксов. И приглашение на три месяца погостить у зятя.
В марте я проводил его в Шереметьеве-2. Скоро должен вернуться. Порасспросим...
В финале этой истории, какую фонограмму подложить? Какую мелодию намурлыкать под шумок компьютерного вентилятора? Мотив преодоленного трагизма нашей жизни так слабо разработан в русской музыке!
2.НА КОНЦЕРТЕ "ЛЮБЭ"
"Скоро дело делается, да не скоро сказка сказывается".
Десять новых песен русской народной рок-группы делались в ее недрах два года — со времени последнего концерта в "Пушкинском". Десять песен о десяти маленьких человеках в поле русской музыкальной души оказались возведенными до великих лирических героев нашего времени. Необстрелянный солдат на войне. Стрелочник на заброшенном полустанке. Состарившийся лимитчик в Москве. Тетя Клава. Мелкий уличный хулиган. Задерганный оперативник... Невзрачные все, блеклые персоналии — если брать по жизни, по телевидению, где нам в герои генералов выводят. Министров. Неуловимых бандюг. А от разной мелкоты, вроде нас с вами, какой на телевидении и в жизни толк, какой интерес? Не видно нас ни в газетах, ни на экране. Нас как бы и нет — такое может сложиться ощущение. И холодком ужаса проберет.
"Любэ" возвращает нас самим себе. Мы преобразуемся в героев, достойных уважения, силой сочувствия, нет, скажу прямо — любовью к маленькому человеку композитора Матвиенко, поэта Шаганова, певца Расторгуева, с заметно подсевшим за прошедшие два года голосом, но, кажется, еще глубже понявшим нас за это же время.
Стоило потратить "честную сотню" за то, чтобы сотни мегаватт усилителей "Олимпийского" рассеяли бы в пыль все ваши сомнения в собственной значимости. И тысячами децибелов зацементировали бы прописную истину всякого русского искусства: маленькие люди — это самые большие и есть.
Конечно, при всем том горько было слышать, как свой чудный голос Расторгуев переводил по стрелке в самых потрясающих местах композиций на квинту вниз, а то и на октаву. Говорят, он приболел, простыл, переволновался. В этом случае не о чем рассуждать. Поправится — опять соловьем зальется. Ну а если случилась невосполнимая потеря?
Тогда возникает следующий вопрос: "Почему Кобзон не теряет "голосовых данных"? Я думаю от того, что не погибает вместе с каждым солдатом, о котором поет. Только воспевает его гибель. Как и многие присяжные защитники "обездоленных" в Думе. Неплохо зарабатывают на "выражении воли народа", как когда-то первые правозащитники СССР зарабатывали на правах человека в долларах и марках.
Расторгуев умирал с каждым погибшим комбатом и солдатом, о которых пел. Сжигал себя. Как Шукшин, Высоцкий. Гробил себя по соображениям какой-то глупой верности каким-то безвестным "Сереге, Кольке, Витьку". Скажи ему: твой талант, товарищ заслуженный артист России, нужен народу. Побереги себя. Боюсь, нарвешься на грубость. Вот Макаревич бережет себя и без таких просьб. Он понимает, что является достоянием "передовой интеллигенции"... Впрочем, конечно, дай им Бог всем здоровья.
Публику в "Олимпийском" собрали "Любэ" отменно свою.
На галерках с пятидесятирублевыми билетами буянила запыленная, уличная, нищая молодежь спальных районов Москвы. В амфитеатре на трехсотрублевых местах сидели как на подбор сорокалетние, те, кто в начале девяностых понял вместе с "Любэ", что "будем жить теперь по-новому", то есть те из них, которые выжили.
В партере по цене за 600 рублей откупила места молодежь побогаче, стильно одетая, рокенролльски организованная. А также деловые московские люди средней руки и среднего возраста. Все — по крайней мере в подавляющем большинстве своем — потомки бывших лимитчиков 50-60 лет минувшего столетия. Лица у всех провинциальные: калужские, рязанские, ярославские. Колоритные. Немного даже смешные. Очень родные.
Это был наш день. И "Колян" старался для нас. Излишне волновался. Оправдывался. Смущался. Просил строго не судить. Даже прощения просил.
Пел два часа. Перемешал новые песни со старыми. Потому вряд ли многие заметили, как повысился жанр новых, составивших альбом "Полустаночки". Из каких-то более крупных музыкально-смысловых блоков сложены эти новые песни. Каким-то особым, более мудрым образом распеты и аранжированы такие, и раньше у "Любэ" звучавшие понятия, как "война" и "любовь", и такие низкие, как "полустанок" и "ветер-ветерок". А темы Родины и смерти вообще развернуты на принципах классической оперы.
В новом альбоме песен — в известной, проверенной форме— немного. Тот же " Солдат" — совершенно бессюжетен, лишен подробностей, в отличие от "Комбата". Словесный строй напоминает либретто.
Слушаю этот новый альбом у себя дома. Кручу в руках "поясниловку" к кассете. И вижу в прикольном духе исполненное дополнение в скобках к песне об оперативниках (опера). Только наполовину шутка, думаю. Потому как некоторые песни вполне бы могли сойти за арии в рок-опере из народной жизни. Думаю, еще одно усилие — и команда "Любэ" может увенчать русский рок в классическом жанре. Уж коли Расторгуев одолел сольный концерт, то с несколькими выходами в главной партии вполне бы управился. А какие либретто на кэйборд просятся! Какие "Иваны Сусанины"!..
Пустим фонограмму из "Жизни за царя". Арию Ивана Сусанина. Смикшируем звук. И тоже попробуем описать судьбу солдата после войны, а также и судьбу комбата. На основе документальных свидетельств одного негромкого, тоже уголовного дела в Москве.
3.ОДНОПОЛЧАНЕ
Утром он выломился из своего подъезда, как всегда в распахнутой шинели и с пластмассовым пистолетом в руке. Просоленные ботинки скользили на ледяных волдырях тротуара, разбрызгивая весенний гной. Сумка на длинном, как пилотская планшетка, ремне хлопала по ноге. На перекрестке он накренился, "вз-з-з", сменил курс, и далее полетел — руки по швам — ракетой.
Боеголовка, втянутая в воротник шинели, продавливала бурый туман, взбитый на проспекте колесами автомобилей. От темени до уха пропаханная на волосяной стерне белая борозда казалась сварным швом — осколком садануло воздушного десантника Николая Аришина под Чабанмахи. В тот момент душа его молекулами мыслей и чувств впрыснулась в божественную кавказскую синеву, рассеялась до небесной прозрачности, а в следующий тихий миг, пока араб перезаряжал миномет, она, душа, усилиями какого-то бледного, рахитичного ангела была спущена обратно десантнику под сердце все теми же частицами и компонентами, но в несколько ином порядке. Так что после госпиталя солдата Аришина переселили в Кащенку.
Обмундирование затерялось. На выписке сестрички обрядили Колю в первое попавшееся сукно, и как потом мать ни упрашивала надеть куртку, он зимой и летом ходил в шинели, на одном лацкане которой трепыхалась его законная медалька, а на другом — фонарем светила брошь с изображением десантного генерала Варанова, выпущенная для его избирательной губернаторской кампании.
Крылья-руки выдвинулись из корпуса ракеты. " Вз-з-з". Вираж влево закончился посадкой у газетного киоска.
Тетка за стеклом умилилась морде Коли, как доброй собаке, вставшей на задние лапы.
— Кто к нам пришел! Коля к нам пришел! Хороший парень. Здравствуй, Коля.
А он заговорил куда-то вбок, с подвывом, горлом трубил восторженно, и губы его обливались слюной.
Несколько залежалых газет тетка просунула в щель. Коля погрузил их в сумку, закрыл "бомбовый люк" на молнию и включил форсаж.
Когда он закончил облет киосков и с Беговой вырулил на Хорошевку, то сумка у него раздулась от даров.
Милиция щадила Колю, дамочки пугались, а старухи любили за низкую цену его прессы.
Торговое место у Коли располагалось на мраморном парапете у выхода из метро. Рукавом шинели он досуха вытер шлифованные плиты, разложил товар, и камнями, железками со дна сумки придавил испечатанные листы. В ожидании покупателей пристроил к плечу первую попавшуюся газету, и как-то, не поворачивая головы, половинкой скошенного глаза, а может быть, и четвертушкой (кто знает, сколько там, под расколотым черепом, осталось невзболтанного мозга в районе зрительных нервных центров), стал ущупывать в буковках какой-то смысл.
На другой стороне мраморной подковы настоящий газетный развал держал парень в валенках с галошами, в шубе и непродуваемой плащ-накидке. Увидав Колю, он подошел к нему со свежим "московским сплетником" и показал в газете фотографию генерала Варанова возле легкомоторного самолета, подаренного правительством за кавказские подвиги. Газетный торговец щелкал пальцем по броши на груди Коли, по снимку и пояснял:
— Он на Ходынку сегодня прилетает. На этом аэроплане.
Для доходчивости газетчик еще раз показал на рекламную брошь, на фотографию и в сторону летного поля за ближайшими домами... Бизнес страдал — времени не оставалось для толкования. Напоследок он подарил Коле номер "сплетника", раскинул руки, тоже изобразил самолет, загудел, чем вызвал ревность Коли, и "улетел" к своему товару.
Боеголовка в воротнике шинели стала медленно перенаводиться на новую цель. И по тому, как задрожала газета в руках Коли, будто крыло самолета в флаттере, а коричневые пластилиновые губы вылепились в жутковатую улыбку, стало ясно, что главное дурачок понял.
Тем временем в снегах Подмосковья на даче генерала Варанова распахнулись стеклянные двери веранды и герой последней войны, в бурке на голом теле и тюбетейке на плеши, босиком пошел по ковровой дорожке к проруби в пруду. Добродушная физиономия его была слишком ярко расцвечена с похмелья и с морозца. Грудь серебрилась седым пухом... На резиновом коврике у иордана генерал скинул бурку на снег, туда же спарашютировала тюбетейка. Варанов по-звериному встрепенулся всем своим мясистым, волосатым телом. Взвопил так, что в комнатах залаяла любимая собака. Сложил руки корабликом и ухнул в прорубь. Вода выплеснулась из полыньи и утекла обратно, лишь когда генерал выбрался по лесенке на лед.
Красное тело, любовно обернутое охранником в махровую простыню, с тюбетейкой на голове ушагало обратно в дом. Переодетое в мохнатый свитер, ватные штаны и унты с послеполетной фляжкой за голенищем, оно, тело, село за большой стол завтракать.
Весеннее солнце сияло во всю ширь окон. Цвиркали синицы на кормушке у открытой форточки. Мутная зеленая слеза умиления будто из пипетки выдавилась в углу глаз генерала — тихая плаксивая истеричка поселилась в нем тоже после боев под Чабанмахи.
Отзавтракав, десантный генерал вышел на край взлетной площадки позади дачи.
Искристый полевой наст простирался до сиреневой шерстки леса. На этой гигантской ледяной плеши вошью, насосавшейся крови, стоял красный оранжевый самолет с трубчатым фюзеляжем и кабиной, похожей на обтекатель тяжелого мотоцикла.
Механик завел хвост самолета под ветер. На пилотское кресло втиснулся генерал, а сзади на пассажирское — телохранитель. Мотор взревел, и вошь на трех лапках побежала по голому обледенелому черепу.
У кромки леса ее будто ветром сдунуло с поля и растворило в блистающей апрельской лазури.
— Представляешь, какая там сейчас вонь и загазованность? А у нас с тобой горный воздух. Хрусталь! — поделился Варанов впечатлениями с охранником, увидав автомобильную пробку на развязке у Кольцевой дороги. С километровой высоты он демонстрировал юное зрение, определяя марки машин на шоссе.
В Химках над водохранилищем, покрытым салом талого льда, снизился. И сделав коробочку, как полагается бывалому аэроклубовскому пилоту, через семь с половиной минут развлечения сел аккуратно, без козла, почти в центре Москвы.
Коля давно знал эту дыру в аэродромном заборе. До войны с пацанами ползал сюда на свалку, выдирал из старых самолетов тросы и талрепы для самодельного дельтаплана.
Преодолел груду искореженного дюралюминия и оказался на стоянке спортивных “Яков”, куда уже подруливал генеральский суперлайт.
Коля побежал навстречу. Между ним и самолетом Варанова было метров сто.
Сквозь выпуклое стекло генерал вглядывался в бегущего человека, в его шинель, ждал от него сигналов рулежки и матерился.
— Бардак! Ночные сторожа теперь у них на приемке, что ли?
Проницательный охранник сразу зафиксировал источник повышенной опасности. Из-за плеча генерала телохранитель напряженно, не мигая белыми ресницами, всматривался в странную фигуру на бетонке и расстегивал кобуру под пальто.
Генерал поддавал газу, увеличивал шаг винта, весь был занят маневрированием, класс хотел показать — вписаться в разметку с точностью до сантиметра.
А Коля продолжал свой пожизненный полет, бежал навстречу.
Наконец сектор газа под рукой генерала уперся в ноль. Стало тихо.
— П...ц! Теперь я на авто сесть не смогу, — изрек генерал. — Это будет как с "форда" на трехколесный велосипед. Теперь будем, Вадик, только по воздуху заруливать.
И блаженно зажмурился, переживая длительный накат наслаждения.
Он не видел, как Коля исполнял на бегу торжественный танец, подпрыгивал и махал руками, будто птица с подрезанными крыльями. Остатки сознания танцующего десантника из всего происшедшего складывали величественную картину победы над бандами наймитов. Еще под Чабанмахи включенная Колина рация сейчас по всем каналам транслировала "Марш славянки". От перегрузок хрипели динамики в голове Коли. Салют ослеплял. Разноцветные шары, фонтаны, струи трещали вокруг и даже где-то далеко внизу. Будто самим Колей выстрелили, и он летел в праздничных огнях над землей.
Дурачок подпрыгивал, коленями высоко подбивал полы шинели. Как у ржащей лошади трепетала его верхняя губа, оголяя молодые, розовые десны и здоровые зубы. Он бежал к любимому генералу-однополчанину и салютовал из своего пластмассового пистолета. Патронов не жалел.
Через открытое окно охранник успел выстрелить. Хотя и с левой бил, но завалил сразу.
Трехцветное полотнище с треском разорвалось перед глазами парня, и душа его вторично упорхнула на простор, теперь уже навсегда, желанно устремившись в ряды взвода, погибшего на горе Хамат. Худое тело его споткнулось, он упал ничком, ноги в промокших ботинках заломились, как у набивной куклы, каблуки ударили по тощей заднице, отпружинили и стукнулись носками о бетон.
А Варанов прожил еще два месяца. Нынешним летом вдребезги расшибся на своей "Авиатике 809У". Под Вязьмой, куда летал к бабе.
4.ЕЩЕ ОДНА СУДЬБА
Что я в жизни успел —
"Дед" посчитать велел.
1. Я прошел до конца
Курс молодого бойца.
2. За руку сына водил,
Правду ему говорил.
3. Место нашел у реки,
Где клюют окуньки...

Все!
Это цитата из нового альбома "Любэ". Из сильной песни о "пацане", погибшем на войне. Причем, опять же не обязательно в чеченской. И в Великой Отечественной, и в афганской, и в какой-то из будущих.
Может быть, не самый худший удел у этого "пацана", думается мне по прочтении письма Галины КРАСАВИНОЙ из Ярославской области, в котором она рассказывает о встрече со сверстником воспетого.
"От Новоселок до нашего Приволья по прямой километра четыре. Но где же ее взять, прямую, если дорога идет в обход полей, петляет вдоль речки. Получается все семь километров.
Автобус к нам не ходит, а вот почтальон бывает почти каждый день. Пенсии приносит, письма, газеты. Чаю, хлеба для стариков — им в соседнюю деревню за продуктами трудновато ходить.
Почтальонша Лариса тоже не молоденькая, последний год считает километры на этом участке. Ждет выхода на пенсию, устала с тяжелой сумкой путешествовать. Недавно понесла она пенсию в Приволье. Идет вдоль речки, последний поворот остался. Вдруг из-за куста выскочил кто-то, и спешным шагом к ней. Вгляделась — парень вроде, росточка небольшого, в куртке. А лицо-то, батюшки! Чем-то черным замотано. Никак бандит! Век такого не случалось. Кричать? Да кто здесь услышит. До деревни еще километра два. Да и старухи — не защитницы.
Парень подошел, достал из кармана что-то, ткнул им Ларису под бок.
— Деньги давай!
Знал, что она пенсию несет. Струхнула почтальонша не на шутку. Сняла сумку с плеча, полезла за деньгами. Дергает молнию, как будто не может открыть. Время тянет.
А парень торопит.
— Скорей, чего там копаешься.
Такой знакомый голос — где-то она его слышала.
— Володька! Ты, что ли?
Парень рассердился, постарался переменить голос.
— Какой я тебе Володька! Деньги давай! Ну!
А почтальонша осмелела.
— Ты же Володька, Натальин сын. Ваш дом на горе. Рябина у калитки. Наталья-то гордилась тобой, когда ты в школе учился. И когда ты в армии был. У тебя ведь и награда есть.
Секундная пауза показалась Ларисе часом. "А вдруг это не он? Может, из города бандюга какой".
— Наталье-то я позавчера пенсию принесла, — добавила она.
— Что, я на материну пенсию буду жить? — вознегодовал парень.
— Конечно, грабить на дороге — это лучше! Самое мужское дело. Я шестерым старухам пенсию несу, значит, их гроши тебе понадобились? Вот Татьяне Максимовой несу. Она всю жизнь в пять утра вскакивала и на колхозную ферму бежала! Твоя мать, значит, получила. А Татьяне вроде и не надо? Так выходит по-твоему?
— Ты мне тут лекций не читай!
— Володька, а ведь ты же в городе после армии на заводе работал?
— На заводе места нет. Сократили.
— А ты пробовал на другую работу устроиться? Завод-то твой не единственный.
— В жэке работал.
— Тоже сократили?
— Сам ушел.
— И теперь без работы шляешься.
— Да не шляюсь я. Нанимался колодец рыть. Забор ставил.
— Ты вот что, Володька. Как хочешь, работай — не работай, а меня не грабь.
Парень потоптался и пошел в сторону Новоселок. Обернулся:
— Петровна, ты это, людям-то не звони, что я тебе тут...
И пошел. Лариса крикнула ему вслед:
— Морду не забудь размотать. А то напугаешь опять кого-нибудь...
6.ПОДАЯНИЕ ПО ИНТЕРНЕТУ
Не увидишь нищих у Думы, у стен Кремля. Нет их возле банков и холдингов, то есть там, где обитают люди с большими деньгами. С излишками, от которых сам Бог велел "отстегнуть" сирым и убогим... Зато много нищих в метро. Там, где сосредоточено большинство народа, знающего по себе, что такое безденежье, стоящего на грани нищенства. Только такие и дадут копеечку, не позволят помереть с голоду.
Так я думал до тех пор, пока в одном из первых выпусков "Души неизъяснимой" ("Завтра" №16, апрель 2000г.) не опубликовал письмо учительницы из Нижегородской области, где она рассказывала о полуголодном существовании своей семьи. На голос отчаяния первыми, как ни странно, откликнулись владельцы дорогих компьютеров и клиенты сети Интернет. Даже из Соединенных Штатов по электронной почте просили сообщить адрес этой сельской учительницы, чтобы послать ей сотню-другую долларов. Такое же количество подобных предложений пришло и из многих мест России — по обыкновенной почте.
Этого вполне достаточно, чтобы мне как публикатору материала исправить свое представление о людской отзывчивости в зависимости от принадлежности к тем или иным социальным группам. Но, к сожалению, уважаемые товарищи и господа, вовсе не достаточно, чтобы организовать для вас канал материальной помощи бедной женщине.
Дело в том, что письмо несчастной я нашел в редакционной почте "Завтра" в виде вырезки из районной газеты. Без всяких сопроводительных строк заметка была послана нам — как крик души. И теперь, видимо, настало время обратиться к нашим читателям из Нижегородской области — а их там больше тысячи — чтобы они по приметам, имеющимся в письме учительницы, вычислили ее адрес и подсказали нам. При нашей российской отзывчивости, а также учитывая особенности национальной жизни, — когда и Москва считается большой деревней, и в ней все знают всех, — думаю, это обращение найдет нужный отзыв.
5.ПОПУТЧИКИ
В дороге, в кабине своего гулкого, жесткого, но такого родного “УАЗа”, мне важнее всего одиночество, отрыв от родных, знакомых. Хорошие, конечно, они люди, да немного надоедают в конце концов. Особенно разговорами. "Общением".
Рулишь, смотришь в окно. Бредишь о чем-нибудь.
Есть что-то наркотическое в дороге. Какой-нибудь новый образ, картину, мысль нет-нет да и выхватишь из души. Запишешь в "приход" и газуешь дальше в свое удовольствие... Но куда деться от голосующих на обочине?
У Ростова-Великого подсадил старуху. Час рта не закрывала. И ладно бы для меня говорила, а то для себя. К чему-то подходила. Что-то ей надо было решить очень важное (кажется, переезжать к дочке в город или нет). И вот она всю свою жизнь вслух вспоминала и анализировала. Тоже бредила по-своему.
Сердился я на бабку. Нервничал. А все же-таки и из нее выловил нечто в приходную статью.
— А дети-то у нее — близняшки, — тараторила бабка. — Два мальчика. Сашка и Сережка. Теперь оба в армии. Не знаю, как там командиры и различают их. Я и то путалась. Как две капли воды. А характеры — ну, совершенно разные! Сашка все с подходцем, с шуточкой. А Сережка — бирюк эдакий, слова от него не добьешься...
"Боже мой, да ведь это же еще одно доказательство существования души как таковой и ее нематериальной, нелептонной сущности, — пробило меня. — Вот, пожалуйста: телеса совершенно одинаковые. У этих одинаковых тел и нервная деятельность (так зовется душа у материалистов) должна быть одинаковой или, по крайней мере, не столь различной. А она — разная! Да еще какая разная! Милая ты моя говорунья!"
Расстался с бабкой по-дружески.
А в Переславле-Залесском подсадил вьетнамцев, человек шесть. Торговцы. Перекупщики. С выручкой возвращались в Москву. Ко мне в кабину на одно сиденье русских размеров уместилась парочка миниатюрных. Он и она. И стали переговариваться с теми, кто в салоне. Замяучили, словно кошки в брачную ночь. Такой душераздирающий у них язык!.. "И до чего же независимо держатся, высокомерно даже, словно не они по моей России едут, а я по Вьетнаму, — мрачно думалось мне. — Можно понять американцев... До чего неприятный народ"...
Всякому из нас, наверно, доводилось испытать минуты такого душевного ослепления, неожиданной злобы. Только дай волю — еще не то в голову придет. И самое страшное, что на целый народ шипишь. И надо же — от имени целого народа!.. Воинственность какая-то захлестывает.
Меня корежило от неприязни. И вдруг словно предохранительный клапан сработал. Злоба мгновенно улетучилась. И отчего?.. А вспомнились мне недавно читанные семилетнему сынишке вьетнамские сказки. Чудесная книжка! И тот художественный восторг осветил душу добротой. Я размяк, улыбнулся. Рядом со мной уже сидели такие же, как я, — два человека. Он и она. Ворковали. Он ее обнимал, гладил. Она что-то капризничала по-женски...
Что сказать на прощание?
Сказки, романы, музыка — вообще искусство, если и не спасут мир, то все-таки спасают.
И еще. Как бы не от имени автора: фрагмент этой полосы "Однополчане" взят из новой книги Александра ЛЫСКОВА, которая только что напечатана в издательстве "Палея-Мишин". Книга называется "Свобода, говоришь?.." и написана в духе вышедшей год назад "Натки-демократки".
Книгу "Свобода, говоришь?.." можно приобрести в нашем киоске — в Союзе писателей России на Комсомольском проспекте, 13.
Она высылается и почтой по цене 5 рублей. Такую сумму следует перевести по адресу: 129226, Москва, ул. Сельскохозяйственная, 18, корпус 4, квартира 57 — ЛЫСКОВУ Александру Павловичу.

Комментарии Написать свой комментарий

К этой статье пока нет комментариев, но вы можете оставить свой