Три плюс два - равняется 2016...
Сообщество «Форум» 20:05 10 мая 2020

Три плюс два - равняется 2016...

О былом. В настоящем.
4

                                           ТРИ ПЛЮС ДВА - РАВНЯЕТСЯ 2016…

    Послесловие после праздника всегда наступает. В Донецке оно - горько-приторное. Таким его делают воспоминания пожилых людей о прошедшей войне. В притихшем  малолюдном городе. Притихшем, потому что пару лет, как остепенились обстрелы Донецка. Терзавшие его сиротское нутро. Когда многие жители - безвозвратно покидали город. 

 Но остались в городе мысли. Которые впечатались словами пережитого кошмара в истрическую хронику. Стереть её с носителей памяти - невозможно. Как невозможно отречься от каждого, пережитого года, в Донбасской трагедии.

Необычность и святость дня вчерашнего, 9 мая 2020 года, — нетленность памяти. Печальная праздничность этого, уже прошедшего времени, будет очень долго помниться. И тихим молчанием, когда выпили, боевые сто грамм, с друзьями, за жизни людей, погибших в той страшной, Великой Отечественной войне. И лихорадочным волнением, когда говорили, о том, как попирается сегодня память этих людей. И, как мракобесие пытается стушевать мужественное геройство отчаянных и поглумиться над жестокостью испытаний, выпавших на долю тех, кто оказались в том, ограниченном роком времени. Расстрелянном боевыми рассчётами, насквозь окровавишемся взрывами тонн сброшенных с военных самолётов бомб.

  Считаю, оно, то время, обагрённой пламенем Второй Мировой войны, — не имеет своего завершения. Сегодняшний Донбасс — непозволительно раззадоренное зло, которое разрасталось, ускоренно быстро, у всех на глазах, — его жуткое продолжение. И никто, от кого зависело, решительно и безжалостно, придушить эту возрождавшуюся гадину в зародыше, ничего не сделали. Ни по долгу совести, ни по долгу службы.

                                                          Ниже - записи из 2016 года.

                                                                                               …
  Днями показывали на одном из телевизионных каналов фильм “Три плюс два”. 
 Немного подзабытый…, желейно наивный…, и очень легкий по своему настроению.
  Смотрелся фильм с интересом и желанием. Несмотря на прошествие многих лет после своего выхода на большой экран и некоторое забвение, ведь, показывали картину в последнее время не часто. В тот запомнившийся вечер совсем не смущало почти википедийное знание последовательности знакомого повествования. Улыбнуться и подыграть душой комичным ситуациям хотелось гораздо чаще, чем это было раньше, в предыдущие просмотры. А вскоре и вовсе забылось, что смотрела фильм, как говорят, в сто первый раз.   

    …Умилили приятные звоночки из памяти-эстетки... Из той ее части, что переполнена с избытком красивыми мелодиями, тщательно отобранными словами, из всего прочитанного и услышанного, запомнившегося особым образом. И заставило такое открытие поразмыслить, как же из всего этого многоярусного наслоения, напоминающего праздничный торт “Наполеон”, складываются потом счастливые метафоры полюбившейся прозы, четверостишья многозвучной поэзии.
  Я знаю точно, просветленное лицо человека, окунувшегося телом и душой в сиюминутную идиллию долгожданного приблизившегося счастья, от всего этого добреет…, и душа его очеловечивается. А хороший фильм, под хорошее настроение, чем не счастье?
 …Ласковые, масляно-валъяжные волны самого доброго на Земле прозрачно-голубого моря, которое почему-то издревле называется Черным…, очень часто на протяжении   показа фильма томно перекатывались по всему экрану телевизора…, сверху – вниз, или – с левой половины экрана – в правую…, искусно превращаясь у берега в воздушно-пенистые кружевные гребешки… Перекатывались морские волны как-то очень по-детски шутя, нарочито беспечно, соблазнительно игриво, под непринужденное мурлыкание мелодии-китч из нескольких запоминающихся на счет раз-два-три нот. С явным желанием ублажить, между тем, мой расхандрившийся за последние два года слух.

…Журчала музыка, а волны, как будто невзначай, ударялись в прибрежные, отшлифованные годами, а, может, и столетиями, морские камушки на янтарно золотистом песке. Это - дальше, на глубине моря, камни увеличатся в размерах и будут называться грубо, внушительно. И даже где-то вульгарно – морскими валунами. Возвышаясь очень часто в виде угрожающе неприступных витиеватых пирамид над водной гладью. А на берегу они – всегда камушки. Разве что не лакомые конфетки-драже в сахарной глазури… Которые принято собирать в целлофановый кулечек перед самым отъездом домой. А, вернувшись, как было не раз, с замедленным недоумением посмотреть на тот немного изорвавшийся от тяжелого веса кулек, впопыхах извлеченный из дорожной сумки. И ошеломленно удивиться тому, какими безжизненными стали отобранные у моря морские сувениры… Безразлично тусклыми и бесцветными… Отчужденно застывшими и настороженными… Лишенными морского задора и, главное, - жизни.

     Одного только взгляда на камушки - уже достаточно, чтобы понять: пыльная тишина городской квартиры – увы,  не их мятежная стихия. С иссушенной без морской воды обеленной поверхности камней исчезло игристое наслаждение бытия. Напоминавшее под сенью морских волн бурное веселье шипучего шампанского, непрерывным потоком льющегося из волшебной изумрудной бутылки. Такой же неиссякаемой, как драгоценные волшебные кладези морских глубин. Испарилась долго и тщательно хранимая, нетронутая пресловутой цивилизацией первозданная красота маленьких посланцев Вечности. И какими-то истонченными и, местами, отрывистыми нитями кричаще-вопиющего молчания, и такое возможно, в бесцветной вдруг ауре бездумно попранного чужого Мироздания услышалась не поддающаяся измерению печальная безысходность… Имеющая, между прочим, отношение ко всему, что происходит в реальной жизни каждого из нас. Да, это просто понять. И представить волны, которые еще вчера прикасались к камням, исполняя тем самым неизменный на протяжении веков обряд неразрывности причинно-следственных связей в материальном мире. Теперь не имеет значения, что вчера казалось, так будет вечно. Но Вечность – и это уже не кажется – есть и чье-то бесчувствие ради бездумной забавы. А в таком подтексте – всегда случается обреченность на умирание…
                                                                                            …
  …Едва закончился фильм, как выстрелили по экрану кадры недавно происходивших ночных и дневных обстрелов Донецка и близлежащих городков и поселков. Сменилась  палитра красок на экране. Голубой, светло голубой, иссиня голубой, цвета палитры морской безмятежности, обратились в пепельной серый и иссиня черный… - цвета войны.

  Играла совсем другая музыка, как фон. И не было слышно в телевизоре разрывов снарядов. Но были видны последствия тех разрывов: разрушенные и поврежденные дома, плачущие люди, взвороченные воронками дороги, скошенные адской силой разорвавшихся мин деревья, под самый корень… И густые  клубы черного дыма…, как еще один фон всему  происходящему… Вместо журчащей музыки-китч на счет раз-два-три… Моментально изменилось настроение. Каких-то полтора часа беспечной недавней радости оказались прокрученным по расписанию диском, с записью хорошего фильма на нем. Просмотр его завершился, время маленького счастья, в программе местного телевидения, истекло. И не имело смысла просматривать фильм еще раз. Действительно, зачем? Если лучше, чем было, уже не будет… 

  И вспомнилась акция, не так давно заразившая своими благими помыслами весь мир: вылей на себя  ведро ледяной воды, в крайнем случае, жахни на себя поток холодной воды, чтобы принять участие в благотворительном действе. И непременно похвались проделанным роликом в интернете, одобряя тем самым смелый почин и присоединяясь к пониманию проблемы больных людей. Ради которых и было затеяно это “геройство”.
  Я поддерживаю акцию в помощь всем страждущим на всем Земном Шаре, от разных недугов, и по разным причинам – словами.

  Но мои слова – и в защиту страдающих людей Донбасса тоже.
 
 …Так получилось, и до сего дня я никак не могу преодолеть ощущение охватившего меня чувства еще одного внутреннего потрясения увиденного случайно в троллейбусе. Потрясение…, я сбилась со счета, но это слово упорно преследует меня вот уже на протяжении третьего года. Донецк сегодня – это утонченный кошмар наяву в центре города. И огромная, истекающая алой живой человеческой кровью Вселенская беда – в его пригородах. Два заведомо противоречивых смысловых контраста, остро наточенным ножом взаимоисключающие друг друга, существующие сейчас, сию минуту в жизни каждого из нас здесь, в моем городе, вопреки здравому рассудку… Контрасты, вбившие свои сверх невежественно-прочные клинья, вопреки тому же разуму, в жизненные ориентиры страдающего города. Упорно отсылающего свои позывные SOS в воздушную оболочку Земного Шара. Кто-то слышит сигналы, но очень многие города и страны – не желают. Лихорадка болезни с не поставленным диагнозом у жителей города, понявших, что от болезни избавишься, рассчитывая в основном на себя, проходит медленно...   
 

  И, как итог: очень многое изменилось в жизни города. Он стал визуально немноголюдным. Но не так откровенно пугающим, как это было в первые месяцы войны. И в этом немноголюдстве заметно превалируют люди почтенного возраста. Более или менее благополучные  - в центральной части. И, заметно, на грани нищенского выживания – в отдалении от нее. Но в глазах и тех, и других Вы не увидите недовольства своим положением. Или сложившейся ситуацией. В которую их загнали… И те, и другие геройски пытаются не разрушить оставшиеся в их памяти аргументы нерушимости единства человечества. И сила этих принципов не поддается истреблению… Можно перемалывать бесконечно эти понятия в ржавой мясорубке пустозвонного блефа, с театральным пафосом истошно повизгивая о неискореняемом несчастиями “рабстве из совка”, передающемуся с иммунной системой по наследству потомкам. Но как-то же надо противостоять смертоубийственному, бесчеловечному преступлению под названием – война.   
 

  - Помогите, помогите нам! – Под громкий крик о помощи в троллейбус пытаются войти две пожилые женщины. У одной – рукав куртки на вырост, с приспущенными и перекосившимися немного на одну сторону плечевыми швами, подвязан на половину. Нет руки. В другой руке женщины – видавшая виды, протоптавшая немало ухабистых житейских дорог палочка. Растрепавшиеся седые волосы прихвачены застиранной косынкой, с неумело завязанным узлом под подбородком искаженного болью лицом старушки. Сзади страдалицу впихивала в троллейбус, обеими своими руками подталкивала, помогая ей передвигаться по ступенькам, другая женщина, в летах, но заметно самостоятельная. То есть, без заметных увечий. Люди, кто были ближе к дверям, бросились помочь женщинам войти. Подхватывая их обеих подмышки. Другие пассажиры, сидевшие около той же двери, все, поголовно, не сговариваясь, встали со своих мест. 
   …Сразу подумалось: как изменилось отношение к пожилым людям... И жест помощи им, от незнакомых людей, как уважение к прожитым годам, наполнился другим содержанием. Не обновленным, под давлением обстоятельств военного времени, а совершенно другим. Исчезло показное раздражение, появилось, наконец, сочувствие старческой немощи, неизбежной в жизни каждого.
  И сострадание…   
  - А что с рукой? – Понимаете, почти хором спросили все, кто оказались свидетелями всего происходящего. Скучившись в проходе троллейбуса, они вдруг стали единым целым организмом… С огромным человеческим сердцем внутри себя…
 - Отрезали. – Сухо сказала самостоятельная женщина.
 

 Троллейбус тронулся с места. А люди еще внимательней стали рассматривать старушек уже сидевших, тесно прижавшихся друг к другу, на местах, освобожденных для них. На двух из всех свободных…
  - Трудовские (пригородный район Донецка) обстреливали каждую ночь. Кто сумел проснуться, выбегали из своих домов и бежали к гаражам и подвалам, чтобы там укрыться. А на терриконе сидел снайпер, прицельно расстреливавший бегущих людей из снайперской винтовки… - Говорила все это Самостоятельная женщина. Я ее уже так назвала. – Бабушке выстрелы попали в ногу и в руку. Считай, повезло… Потому что многих во время таких обстрелов убило… Руку не спасли, раздробило кость, отрезали… А из ноги удалось извлечь осколок… Остался большой глубокий шрам… Медленно заживающая рана… Она ее беспокоит… Ноги и так крутит…
 - А дом? – Пассажиры, как будто привыкшие ко всему за прошедшие два года необъявленной войны под названием АТО, и успевшие, каждый из них(!), обзавестись своей собственной реакцией на происходящее насильственное умопомешательство в их жизнях, оторопели.   
 - Дом разрушен…
 - А где же она теперь живет?
 - Да теперь мы вместе живем. В общежитии. Вдвоем – в одной комнате. В другом районе…
  - А родные…? – Очень тихо спросила одна из пассажирок троллейбуса, предвосхищая ожидаемый ответ напряженно-проницательной интонацией своего голоса.
  - Не-ту их у ме-ня… - Полузакрытыми губами, потрескавшимися от навязчивого к себе любопытства пассажиров, отозвалась старушка без руки. Оперевшись подбородком о продолговатую ручку палочки в здоровой руке, она безучастно смотрела до этого момента в окно. И, подняв голову, неожиданно - совсем о другом: - Я насобирала много осколков… Казались легкими на вид… А возьмешь в руки – тяжелые… И какие-то колючие… Не знаю, что с моим домом… Ничего не помню… Ворота повалились после первого обстрела… - И, громко причмокивая, она бесцветно-отрешенными глазами посмотрела на женщину, спросившую о ее родных…
  Другая старушка вдруг резко выпрямилась на своем сиденье, тяжело засопела, угрожающе сморщилась и замотала головой: хватить вопросов.
 Своими бессловесными, но очень убедительными жестами говоря: чем вы все можете помочь горю? А ваше попутно-праздное любопытство… Сыты, понимаете, сыты мы им. Это – по-простому… Хотите больше? Помогите выбраться из всего этого… Помогите забыться… Помогите остаться людьми и не озлобиться…
  Помогите – ЖИТЬ!!!
                … 
  - А я…, а я хочу жить без войны… Без войны…. Когда… Когда стану большим… - Закричал громко мальчик лет пяти- шести, резко вскочивший со своего сидения у окна. Закричал и смущенно затих, прислушиваясь к зловещим отголоскам нескольких отдаленных взрывов. 

  Это - другая сценка, в трамвае. Он привычно следует по своему маршруту. Останавливаясь, как и положено на остановках. Над трамваем светит яркое солнце, переплетаясь своими теплыми лучами с птичьими трелями. Люди живут своей каждодневной жизнью… Периодически, правда, водитель трамвая включает на всю громкость запись с исчерпывающей информацией, куда следует бежать и как себя вести во время обстрелов. Следом, так же громко, озвучивается блок о необходимости оплачивать своевременно коммунальные платежи…
 

 А маниакальный расстрел города может случаться и днем. И ночью. И может застать Вас на улице, в магазине, в трамвае или троллейбусе. Люди уже даже и не переглядываются, услышав эхо отдаленных взрывов. И никак не комментируют советы о том, что, в крайнем случае, обстрел можно переждать и в ближайшем подземном переходе. Но невысказанные слова…, они есть внутри каждого и проявляются ледяным холодом устало-показного безразличия на лицах людей. И понимаешь, что такая заведомо внешняя отрешенность – это бетонно-цементная маска, скрывающая под собой следы тысячи и тысячи раз произнесенных однажды, вслух, слов гнева, слов молитв о спасении, слов проклятий. Когда все только начиналось, два года назад, спасение искали в общении, доверяясь открытости сердец друзей ли, приятелей. Избавляясь таким образом от остро пульсирующего в висках и ночью, и днем отчаянного непонимания всего происходящего. Но два года отчаяния, более семисот дней и ночей непрекращающейся душевной муки – это уже душевная агония, разновидность ментального бунтарства. Всякого рода опасность, как чума, беспрепятственно наводнившая город и изгадившая его улицы, скверы, площади, больше не пугает. Она злит. Она зло раздражает. И “заводит”, как раздражающий фактор. И это раздражение заметно поспособствовало огрубению лиц людей. Невысказанность, как оказалось, должна была найти выход. Она грубо и глубоко врубилась в морщинки лиц, которых у каждого стало преждевременно много… Морщины не мимической реакции на смех, а как зеркально-материлизовавшие рубцы пережитого и все еще переживаемого горя… Невысказанность подавляет личность. Быстро разлагаясь внутри, она точит души людей еще сильнее, чем вода лежачий камень…

   …Что происходит с душами? Туда не пробраться. Туда путь любопытству случайного попутчика закрыт. Но все самое сокровенное, выстраданное, терзающее разум и тело, не дающее покоя ни днем, ни ночью – именно там. Да только не надо уже блуждать в потемках, спотыкаясь о потухшие от силы повсеместного людского отчаяния светильники, и  задавать вопросы. Ответы на них – на лицах людей… И на каждом из них просматриваются бороздки мужества, как предвестники сопротивления испытаниям, ниспосланным Свыше… 

 - А я не помню, что звонила тебе… - Сказала мне недавно приятельница.
 - Ну, как же!? После каждого обстрела города тем летом ты набирала мой номер телефона, в надежде услышать слова моей поддержки твоим мыслям. И все время спрашивала: а что же будет с людьми!? Что будет со всеми нами!? Ты не помнишь? Были и другие вопросы, которыми ты не давала мне покоя. И, повторяя их снова и снова, ты слушала мои ответы. И все оттягивала тот момент, когда надо было класть трубку… 
 - Не помню… - Тупо повторяла она. И молчала. – Не помню… Я так говорила?
  Может быть, ей и самой стало непонятно тогдашнее ее слабоволие. Но, судя по тому, как часто она звонила мне, я могу утверждать: те наши долгие разговоры были для нее своего рода сеансами психотерапии. Высказавшись, приятельница успокаивалась. Ей это нужно было. Живет она в районе, что есть очень близок к зоне обстрела. И, очевидно, здорово терзали ее мысли, одна мрачней другой, вызревавшие в ее голове особенно быстро по ночам, когда обостряются страхи. А помощи было ждать неоткуда.      

  А я не верила, что так быстро может наступить забывчивость. И абсолютное отрешение от сказанных слов, от всего того, что, на самом деле, было в определенный момент кристально чистым проявлением душевного незаслуженного страдания. Да я бы и сама поверила в то, что ничего такого не было. Но на губах когда-никогда появляется вкус тех, уже исторических дней, напоминающий пригорклость подгоревшего молока. В несчастье, что обнажило с убийственно-беспощадной прямотой сущность каждого из нас. Несчастье не может делиться на подпункты, главенствующие и второстепенные. Суть его остается неизменной. Но оно может сблизить, на первых порах. А потом с таким же успехом отдалить еще дальше, чем это воспринималось раньше. 

    Как результат, кто-то оказывается слабее, а кто-то – сильнее. Слабым – всегда неприятно признаваться в своей слабости. Этого я не знала раньше. А, узнав, почувствовала свою уязвимость… С глубокой меткой в душе, что из человеческой жалости уступила чьей-то прихоти именно быть, а не казаться сочувствующей трагедии. Только зачем? Если читала не раз: благими намерениями выложена дорога, ведущая в ад… Невнимательно, как оказалось, читала… Впрочем…, случись сейчас подобная ситуация, не сомневаюсь: поступила бы точно так же. Неистребимое это чувство, помогать другим. Не ожидая благодарности. И, хотя бы, не отрицания, а, в крайнем случае, мимолетного,
случайного намека о том, как важна была поддержка.
  Что есть, наверное, та же маленькая благодарность…    
  …Хотелось бы и мне сказать: не помню. Но на губах когда-никогда появляется вкус тех мрачных дней, напоминающий характерную, незабываемую пригорклость подгоревшего молока в эмалированной кастрюле на печке…
 
  Но совсем иначе реагируют на трагические обстоятельства бытия дети...
 - Мы из Шахтерска… – Как будто оправдываясь, и смиренно улыбаясь, тихо сказала молодая женщина, стоявшая рядом с местом, на котором сидел мальчик. Она нежно прижала его к себе и поцеловала. – Он начал заикаться после обстрелов. Ночевали часто в подвале дома… Но, слава Богу, остались живы…
   Мать нежно гладила мальчика… Однако даже и тени улыбки или облегчения не появилось на его лице… Сложив кулачками на груди свои маленькие ручки, он сидел неподвижно. Обеими ножками врастая в пол и сопротивляясь толчкам движущегося трамвая. И тревожно всматривался из окна вдаль немигающими глазами. Было видно, что его не по-детски осмысленный взгляд никак не фиксировался на отдельных предметах за окном. Мальчик видел что-то свое, понятное его уже сложившимся представлениям о последствиях взрывов. Но сила этого детского взгляда была той убийственно жестокой и настоящей правдой о войне, до сути которой пытаются докопаться здесь, на Донбассе заезжие “волонтеры-доброжелатели”, с трудом лепечущие по-русски. Славно и комфортно обустроившиеся в маленьком, хорошо охраняемом эдеме, в самом центре Донецка. А заметили бы они тот упрямо, настойчиво молящий о мире взгляд маленького мальчика, видевшего в свои пять-шесть лет смерть в родном городе Шахтерске, не сомневаюсь: жахнуло бы по их мозгам, да похлеще ледяной воды на их спины.

 …О Шахтерске мы здесь, в Донецке, знаем много. Новые фашисты, захлебываясь в потугах сильнейшего паранойного человеконенавистничества, обстреливали город мирных людей с особой жестокостью, из всех видов тяжелого вооружения, в кровавом лете 2014 года. Вымещая на непокорном городе злобу за все неудачи по линии фронта. Уродливо-кровавым клеймом врезавшимся в изрешеченную жуткими воронками от взрывов поруганную плоть моей Земли. И, очень часто, после просмотров по телевизору кадров новостей с последствиями тех обстрелов, невозможно было высказать ни единого слова…, как если бы сильнейшая анестезия парализовала органы дыхания и речи… Хотелось причинить себе боль, чтобы поверить в то, что все увиденное - правда… Долго, очень долго что-то не состыковывалось в мыслях и восприятии…, Не верилось, что таким сладострастным может быть убийство людей. Но, как гром небесный, пришло прозрение: обескровленные сердца нелюдей – не знают сочувствия.

 Плотоядные удовольствия – всегда замешаны на крови. И на низменных инстинктах. Ведь, если целиться в прицелах орудий на дома, где живут люди, и знать, не всем удастся избежать смерти…, значит…, у убийц проявился азарт подонков, преступивших человеческую мораль… Азарт диких зверей, познавших вкус первой крови… И оглушительный крик души: но ведь расстреливали Шахтерск не звери! Люди убивали людей! И на терриконе сидел ублюдок, приехавший на Донбасское сафари… Я уже говорила об охотнике на людей из Швеции, похвалившемся в интернете подробностями своего обалденного отпуска на Донбассе. О таком удовольствии, призналось человекоподное создание, homo-sapience образца начала XXI века, он и мечтать не смел нигде в Европе. Так он сказал.
  …Мальчонка-непоседа высвободился из маминых рук и, глядя ей прямо в глаза,  спросил:
  - Уже…, уже не стреляют?
  - Нет, малыш, успокойся…
   Глубокий вздох и затяжной, замедленный выдох малыша…, нет, не облегчения… Всего лишь расслабленности после сильнейшего напряжения. И только теперь мальчик прижался всем своим хрупким тельцем к матери. Детская физиология отличима от взрослой. Быстро растущий организм, меняющееся мировоззрение. И не надуманная, а естественная реакция на окружающий мир. Нет лжи, нет фальши, нет притворства, нет понятий выгоды. Мысли – чисты. А учащенное биение маленького сердца маленького человека слышали все люди в трамвае. Но люди ничего не говорили, только сочувственно переглядывались… Как выглядит сочувствие горю незнакомого, особенно, маленького человека, которому, заведомо знаешь, бессилен помочь? Это - опустившиеся, обмякшие плечи взрослых людей. Полуприкрытие, как от нестерпимой зубной боли, глаза, лишенные, к тому же всяческих спасательных иллюзий… Онемевшие вдруг конечности… Окаменевшие позы сострадания… И крепко сцепленные зубы… И всеобщая тишина, заглушившая скрежет колес трамвая о раскаленные рельсы, как раз на повороте…, ведущем в центр города. И всеобщее, обескураживающее бессилие, как гнетущая истина сегодняшнего дня, многотонной плитой над головой…, когда трамвай опять стал набирать скорость… Выйдя на свою прямую дорогу. 

   Малышу – лет пять- шесть… Значит, его сознание начало формироваться с первыми услышанными и увиденными взрывами. И это было то время, когда окружающий мир обрушился на ребенка всей мощью своей распаленно-раскаленной злобы. Ее не смогли бы обуздать и брызжущие девственно белоснежной пеной холодные бурлящие потоки Ниагарского водопада… Не признающие понятия времени и стремительно низвергающиеся вниз с высоты Земной справедливости. Всякое зло, даже в самом ничтожном его проявлении там – бессильно. Вода, как легкие Земли, очищает на Ниагаре Земной воздух, сполна насыщая его озоном всеобщего здравомыслия. Его очень много, на самом деле. Но человеческой подлости, сросшейся со всеми возможными, удручающе низменными человеческими пороками – еще больше.
Катастрофически нарушен баланс природных сил.


 …Города не существует. Если нет в нем детей. Бессмысленным становится все: здания, дороги, парки. Мгновенно самоуничтожается философия жизни вообще. Пугает судьба роз на клумбах. Напоминающих своим шелковым многоцветьем смеющиеся детские мордашки. Которых еще не коснулись человеческие пороки… Никак не определяется момент, когда, при каких обстоятельствах это происходит… Вначале, можно предположить, омертвевают души. А потом, как проявившаяся печать случившейся смерти, околевают лица… И почему одних нелюдизм, как страшная и неизлечимая болезнь, поражает больше, чем других…?
  Много фотографий погибших детей в общественных местах города… Глядя на них так и хочется спросить: ты кто? А кто ты? Фотографии без подписей. А дети на фотографиях, разных возрастов, от малышей – до подростков, смеются или улыбаются… Все… Без исключения… Фотографии еще не выцвели от времени… Это, пожалуй, единственный случай, когда можно сказать: жизнь детей оборвалась НЕДАВНО… Но это НЕДАВНО – длится уже целую ВЕЧНОСТЬ…, кровожадно насыщаясь все новыми и новыми эпизодами человеческих трагедий… Гремучей ядовитой змеей вползая в дома… Не оставляя за собой никаких видимых следов…   
  Бесконечное число таких эпизодов – родители погибших на Донбассе детей…

    До конца дней своих они будут мысленно раскручивать сценарии возможных жизней своих сыновей и дочерей… Сравнивать их возможные образы с образами их оставшихся в живых друзей… Это – страшно… Это – неизбежно… И  с каждым уходящим в разверзшуюся пропасть годом понимать: какой чудовищно невосполнимой оказалась потеря… И это – как всю оставшуюся жизнь стоять под душем с ледяной водой… 
 Память… С нее начинается человек… Но наступает такой момент, когда хочется, наконец, узнать: что лучше – помнить, или забыться…? Осталась искореженная, как груда ржавого металла, жизнь – без цели и без будущего. Металл можно переплавить и сделать из него что-то новое… А как переплавить отмеренное судьбой существование, жалкое, судорожное, покрытое непроницаемым траурным саваном, на руинах былого человеческого счастья…? Счастье, оказывается, тоже умирает, пронзенное той же самой шальной пулей, что и человек, которому оно когда-то принадлежало…
   И дальше: дышать – и не жить… Смотреть – и не видеть… Страдать – и отупеть от боли… Как же это может быть…?
                                                                                           …
 А каково живется Вам, если сосед за стенкой обожает реп, а этажом выше – соседствует скрипач. И тот, и другой напоминают Вам о себе каждый день. Бывает, по отдельности. А бывает, одновременно. Наверное, не раз Вы жаловались своим знакомым, как это невозможно жить, когда музыка, которую, Вы, к слову, не выносите, терроризирует Вас. Домогается ежедневно Ваших ушей, которые уже и забыли, как это можно жить без ваты, протиснутой глубоко вовнутрь.

    Однако как Вы капризны. Музыка за стеной…, ничего не значащий подпункт малоинтересной подробности Вашей жизни. А каково жить, когда район, в котором Вы проживаете, обстреливают третий год подряд? Тренируясь в меткости, расстреливая ряд домов по периметру, или по диагонали, соседних с Вашим, а иногда попадая и в Ваш. Преимущественно ночью. У скрипача – гаммы для разминки пальцев. А у человеко-извергов – расчеты тяжелого вооружения. Количество – переходит в качество. А что за мысли в головах?

    - Я ненавижу этот город! – Зло выплюнула в пространство слова женщина, сидевшая нога за ногу на скамеечке на троллейбусной остановке. Приятная на вид женщина, лет неполных сорока, миловидная брюнетка, с красивыми выразительными глазами оттенка коричневого бархата, с умеренно вздернутым носом. И пикантной небольшой родинкой на лице, немного левее носа. Такая внешняя врожденная опрятность, поверьте, никак не соответствовала грубому тону произнесенных женщиной вслух нескольких слов.
  Троллейбуса долго не было, и на остановке собрались люди. Слова женщины, сказанные довольно громко, услышали все. Услышали, но промолчали в ответ.
 - Что так? – Вызов поспорить принял только один мужчина, “задетый” явно за живое таким необычным признанием. Услышать которое сегодня на улице, или в общественном месте – большая редкость.
 - А что хорошего? – Как будто только и ждала возможности разговориться незнакомая женщина. – Второй год здесь не живу. И слава Богу!
 - Беженка, значит.
 - Да. И я этого не скрываю.
 - Ну, и не приезжали бы сюда.
 - Хотела бы, да квартира держит. И как только приезжаю, так и возмущаюсь беспросветному хамству. – Казалось, ее невозможно было остановить. - Зашла в магазин, кассирша нагрубила. Пошла оплачивать коммуналку, там кассирша швырнула мне мою книжку назад. Не так заполнила.
 - Может, Вам показалось, что нагрубили?
 - Что мне показалось!? – Не унималась женщина.
- Слушайте, да успокойтесь Вы, наконец! – Не выдержала другая женщина. – Вы находитесь в городе, в котором идет война! И девчонки- кассирши не знают нормального сна уже третий год. Вы это понимаете!? Третий год, переведите это время в дни. И в часы, если пожелаете… И запишите потом цифры на листке бумаги. И внимательно посмотрите на них, чтобы было понятней, о чем я говорю! Может, и откажитесь от своих слов. Люди живут и работают на износ! Без нормального сна и покоя!
 - Кто их держит!? Пусть уезжают отсюда! – Продолжала остервенело огрызаться донецкая беженка. Ей удалось зарядить людей вокруг себя неприятным азартом.
 - А Вы подумали, что у них есть престарелые родители и… - Уже не вытерпела еще одна женщина.
 - Не умрут! Значит, им все здесь нравится!
 - Нравится каждую ночь, или через ночь ночевать в подвале!?

  Беженка вскочила со скамейки. Ее показная вначале невозмутимость сменилась омерзительной враждебностью ко всем, кто находились вокруг нее. И даже по отношению к тем, кто стояли в стороне и молча наблюдали за происходящим. Ее враждебность была понятна: несмотря на все тягости жития в прифронтовом городе, люди, просеявшиеся временем сквозь свои житейские проблемы, оказались, на удивление, солидарны в своем отношении к городу, из которого могли уехать. Но, страдая и обретая силу духа в  лишениях, как в испытании человеческой плоти и духа  на выносливость, они не позволили себе даже нескольких слов унизительного пренебрежения по отношению к своему героическому Донецку. Стало понятно, кто сколько потерял, уехав отсюда. Или нашел, оставшись в городе. И насколько неизмеримым понятием оказалась преданность обыкновенных людей стенам родного дома.   
 

   Троллейбус подкатил к остановке вовремя. Незнакомка, распыленная непониманием собравшихся в ее окружении людей, готова была продолжить спор, но, почему-то передумав, быстро вошла в машину через среднюю дверь. Мужчина, поддержавший, было, такой никчемный разговор (сожалевший теперь об этом или нет?), презренно сплюнул. Глядя уходящей женщине вслед. Но не сдвинулся с места. Также на своих местах остались и другие люди. Однако еще больше негодуя незнакомая женщина зло выкрикнула уже из троллейбусе:
 - Да и черт с вами, со всеми!
 Двери троллейбуса захлопнулись. И он укатил.
 - А трусливая ты, стерва… – Глядя на уходящий троллейбус, грязно огрызнулся мужчина. И с трудом сдерживал себя, чтобы не сказать чего-нибудь порезче.

   Продолжение начатого разговора в отсутствии беженки не состоялось. Люди, пожимая плечами, подавленно усмехались. И, медленно отдаляясь друг от друга, в ожидании следующего троллейбуса, однако, избегали смотреть прямо и открыто в глаза друг друга, рассматривали что-то у себя под ногами и вытягивая шеи, чтобы посмотреть, не идет ли следующий троллейбус. Глядя на них,  было видно, что каждый остался при своем мнении, обретенном однажды при особых обстоятельствах в страдающем от всей этой напасти городе. Могли быть разногласия, но, казалось бы, праздных зевак объединило особое чувство любви к своему городу. Существовавшего уже полтора века не как название на географической карте,  или, как поселение на отдельном участке суши. А как ожившая, дышащая, плачущая, смеющаяся  субстанция, с правом мыслить, защищаться и отстаивать свою честь. Невероятное это чувство, понимать, что ты живешь в ожившем городе. Страдающим с тобой вместе и понимающим тебя. А, ведь, это люди причиняют ему боль. И сколько же раз мой город, который методически и целенаправленно разрушают новые фашисты, не в силах поставить на колени, мог сказать: как же я вас всех ненавижу!
  И добавить: да пошли вы все к черту!

  …Подумалось о жалости по отношению к людям, ставшими блокадниками. И о стыде…, за предательскую дерзость и очевидную порочную глупость в каждом слове бывшей дончанки. Пакуя свои вещи перед бегством в неизвестность (выбор женщины не подлежит обсуждению), она впопыхах запихнула в одну из сумок и всю свою предыдущую жизнь. Сознательно или нет, неизвестно. Да и не нам об этом судить. Думаю, если бы, хотя бы малая часть ее осталась в той квартире, что все ее “держит”, женщина никогда, понимаете, никогда бы не сказала те ужасные слова о городе, который пришлось оставить.
В неудачах и в невезении не винят стены родного дома… И, уж, тем более город, в котором жил когда-то… 
  …Каким-то знаковым выдался тот день для меня. До него я и не задумывалась о том, каким многозначительным может быть слово “бывший”…  Перечеркивающим какие-то былые радости, увлечения… Уничтожающим навсегда пуповину кровного родства. Вбивающим клин решительного отдаления и удаления от всего того, что было однажды частью твоей жизни. И, если жизнь коротка, стоит ли так бесчувственно и пренебрежительно разбрасываться ее частями?      
                                                                                                      …
  …Растоптать, унизить, испачкать, изломать, осквернословить, разорвать на куски и выбросить… И вычеркнуть из памяти? Так, оказывается, можно делать, если вещь тебе больше не нужна. И никаких хороших воспоминаний? В затянувшемся обожании своей правоты…
 Или так начинается время раздумий? Когда каждому надо остановиться и задуматься. Надо же как-то выбираться из этой петли кошмарного безвременья. Тем или другим способом коснувшегося каждого из нас здесь, в Донецке. На Донбассе.      

                                                                                                                                                          15 июня 2016 года   -   10 мая 2020 года.            
                .........................
 

Подписывайтесь на наш канал в Яндекс.Дзен!

Нажмите «Подписаться на канал», чтобы читать «Завтра» в ленте «Яндекса»

Комментарии Написать свой комментарий
10 мая 2020 в 21:01

...Философско-публицистические, автобиографическо-мемуарные, культурологическо-цивилизационные очерки Людмилы Марава, публикуемые на этом прохановско-фефеловском сайте-"оцифровке", в сущности, ПОЭМА О БЛОКАДНОМ ДОНЕЦКЕ; без преувеличения - явление высокого этико-эстетического уровня...

Жаль только: обидная малотиражность...

11 мая 2020 в 07:32

Тут дело не только в малотиражности. Почему молчат тутошние *патриоты* и не только под этой статьёй, а и под другими статьями о Донбассе ? А ведь в 14-ом году прыгали тут до потолка - Крым наш, Новороссия наша, поощряя беззаконие. И я, к стыду своему, хотел гнать врага до Киева. А кто эти *враги ?* - это те ребята, с которыми я служил когда то в г. Запорожье - призывники с Николаева, Одессы, Белой Церкви, Днепропетровска. Кто сделал нас врагами ? Кто реабилитировал Бандеру и Шухевича ? - Ющенко. Но он бы не осмелился это сделать, если бы до этого Путин не реабилитировал Колчака и прочих врагов Красной Армии. И всё это делалось при нашем молчаливом согласии. Потому и молчим, как нашкодившие пятиклассники. Многие, конечно, понимают, что и у украинцев и у нас один общий враг - бывшая партийно советская номенклатура, растащившая Союз по национальным квартирам, а чтобы у народов не возникло желание снова объединиться, стравила их по принципу *Разделяй и властвуй*. Вина за Донбасс лежит на всех нас, потому и молчат *пУтриоты*.

11 мая 2020 в 09:25

Василий Васильевич!
Как никогда раньше, присутствует ощущение того, что сознательно работает невидимая машина по выхолащиванию из человеческих мозгов остатков мыслей. Ранее, в Советском Союзе, было дано чёткое определение направленности развития культуры. Литературы - в частности. Называлось это явление - социалистический реализм. Дословно: представляющий собой эстетическое выражение социалистически осознанной концепции мира и человека, обусловленной эпохой борьбы за установление и созидание.

Нынешняя эпоха - время стяжательства-мздоимства, не могла породить ничего другого, кроме как осознанного желания брать, хватать, жрать, до безобразного крысиного обжорства. Унижая-уничтожая себе подобных. Незаметно, но очень быстро, наполнилось пространство этими догмами. Своей уродливо-убийственно формой проявились они на Донбассе. Всем миром безжалостно принесённому в жертву прогнившему, насквозь, роковому историческому моменту.

Кому нужны беды убогих? Когда новые песни придумала жизни: ты - пчела, я - пчеловод. А мы очень любим мёд.
Или: ты - поменялась. Это - очень много. Я - не менялся. Всё тот же пень.
Такими пнями, отмороженными животными, легче поводырять. Куда их поведёшь, то есть, что им скажешь, туда они и пойдут. То есть, в то же и поверят.

Смотрела, в 2016, на взбесившихся людей, выливавших на себя вёдра воды. Фиксируя действо сие на всевозможные видео. Во имя чего? Если Донбасс, в то же самое время, уже по самое небо - заливался, не водой. Кровью своей.
Все строчки статьи - из того же, 2016.

Его уже было так много во Вселенной, что казалось, сойдёт она со своей орбиты.
Не сошла... Продолжая, оком своим, всевидящим- прозорливым, наблюдать за людьми.
Пишу. Говорю об этом. А впечатление такое, что навуходоносоры-затейники, не возведшие, силой своих могуществ, висячие сады счастья, - галимой их сила оказалась, но, явно страдающие недугом бесконечного жонглирования, вместо дела, словами, отпущенными земным, как им думается, небожителям, что ли, - явно позабыли, осеняя себя, по несколько раз на день да перед Божественными ликами, крестом Господним:

Люди не услышат - Господь зачтёт.
С уважением, Людмила Марава. ДОНЕЦК!!!

P.S. И, знаете, как странно воспринимается понимание Великой, по истине, Великой Победы, когда пожилые люди, выжившие во Второй Мировой, погибают в нищем-голодном Донбасском безумии дней теперешних.

Абсолютный нонсенс.

11 мая 2020 в 10:13

Иван! Ты да я, да мы с тобой. Таков, как видите, резонанс на строчки Донбасских откровений, из 2016-ого. Перед этим пробежалась глазами по страницам здравиц. Велико понятие - ПОБЕДА ВО ВТОРОЙ МИРОВОЙ. Но как же ничтожна блудливость современная. Перемешивающая святость героически прожитых миллионов жизней с омерзительно вседозволенной сытостью.

Оттуда, вестимо, маразм фотоколлажа Черкесова, себя самого и своих перелётных, всё больше - на запах денег, гоняющихся за мячом пернатых, в военных формах - изобразившего. Ничего бездумно пошлее, до этого, и видеть не приходилось.

А, ведь, надеть форму военную, - значит - и взять в руки оружие. Страшно, когда оно начинает стрелять. Ещё страшнее, когда стреляет оно в того, кто есть из бывших своих.
В чревоугодно-сумасшедшем угаре братоубийственного безумия дымят порохом сотни оружий. Вы правы, когда-то все были близки, не по наслышке. И слово Родина говорили часто. И ещё более часто - искренне.
Поразило: в дни ПОБЕДНЫХ празднеств оно почти и не произносилось. Самое время потешить себя причудой, что так познаётся истина дней сегодняшних. Название которым есть - КАТАРСИС.
Но это - лишь моё личное ощущение. Как понимается, в конфликте Донбасской трагедии - оно стоит особняком. Потому что невозможно категорически тупо отрицать кровное родство всех, бывших украинских.
А тем более - бывших Советских.

Потому что придёт время, когда воссоединятся разрезанные ножом раздора семьи. Здесь, на Донбассе это - не гул истрепанных, как половая тряпка, слов. Это - кровавые трагедии миллионов семей.
...Думайте, люди. Думайте. Как дОлжно караться человекоубийство. Которое никогда не происходит само по себе.
А Донбасское братоубийство - продолжается.
С уважением, Людмила.