Размышляя над связью таких близких по духу и по любви к России В.И. Лихоносова и А.П. Чехова, наткнулся на две цитаты.
В 2009 году в интервью Виктор Лихоносов, горько и пронзительно мечтая о дорогом его сердцу, но несбыточном, произнес: «Я иногда вдруг думаю: если бы Чехов уехал, как Бунин, в Париж и прожил бы, как Бунин, то в 1947 году он был бы еще жив. Боже мой, что бы они написали!» [2].
В 2021 году в девятом номере журнала «Наш современник» появилась очередная часть его воспоминаний, получивших название «Эхо родное» и впоследствии вошедших в книгу «Одинокие вечера в Пересыпи» (2026). В них в главе «Сельское чтение» Виктор Иванович более, чем в 2009 году предавался, по его словам, «юродивым мечтаниям: ах, кабы, да если бы», когда он мысленно в пересыпской глуши «переписывал судьбу великих соотечественников, удлинял им сроки жизни» [3, C. 127]. Предоставлю слово Лихоносову:
«Если бы Пушкин дожил… ну… до 1881 года (до гибели Александра Второго), нет, прибавим ещё годика три… О, если бы Пушкин прожил столько… Оглянись вокруг. Толстой, Тургенев, Тютчев. И Лермонтов ещё жил бы, семьдесят лет ему, подумаешь! И Грибоедов не погиб в Персии, и Венeвитинов не умер в двадцать два года, и Боратынский состарился бы в Муранове или в своей Маре… Другой был бы у литературы строй. Да и Россия чуток не такая. И как всё иначе писалось бы после пушкинского романа о 12-м годе, какой бы это русский Гомер возрос, как приутихли все хулители русского царства. А Лермонтов, может ещё раз приехал в Тамань, разглядел бы казаков, а не каких-то там сочинённых ундин, ещё раз описал хату Царицыхи, попытал бы слепого, как ему живётся, расспросил бы про Сухое озеро, вышел через Синявину балку к пахнущему камкой берегу… Сколько потерь… Сколько не написанного про Тамань именно им… Ведь это великое несчастье для русского мира, что таким гениям не дан был Тицианов век. Ивану Аксакову разве шестьдесят один год жить? А Константин, его брат, ещё меньше. А Гоголь… Аполлон Григорьев… И разве зря я говорю? Они затмили бы всю нигилистическую нечисть. Толстой бы не посмел дерзить государям. А если бы в сорок девять лет не умер Александр Третий!? Другая Россия была бы. У меня он царствовал бы до тридцатого года. Не было бы революции, войны с Германией, голода, красовалось бы казачество – донское, кубанское, терское, забайкальское. Есенин мог бы дожить до семидесятого года. Но чаще всего думаю о Чехове. После гражданской войны увожу его в Париж. А лучше бы в Афины. В Париж он бы приезжал к Бунину. Мог бы запросто дожить до дня Победы. Лишних сорок лет писал бы ещё, Боже мой! Как нам не повезло!» [3, с. 127–128].
А после этих слов автор «Ненаписанных воспоминаний» о Екатеринодаре как бы со вздохом сам себя спрашивал и тут же отвечал:
«И разве мои взрослые глупости не хороши? Это оттого еще я горько мечтаю, что Русский мир наш испорчен уродами, везде глумление, попрание веков, незнание праотцев, русскую литературу засорили чужие люди (домощенные иностранцы), из родничков давно не черпают ковшичком или пригоршней, а хлорную воду кипятят. Вот беда какая!.. И как тут не обернуться назад и не позвать (хоть и напрасно) на помощь русичей, зачем-то умерших, да к тому же так рано…» [3, с. 128].
Размышления русского писателя о трагически малых сроках, отпущенных русским гениям, об иных путях русской истории, его недостижимые думки-мечты о русском мире – это плач по утраченным возможностям иного бытия, по непрожитым срокам русских судеб, по лучшей, но не случившейся доле своего народа, плач об окружавшей его духовно обедневшей современной русской жизни. Это его «печаль русская», над которой даже смех посторонних мог вызвать у Лихоносова, как он сам пишет, лишь одну реакцию: «…ладно, стерпим» [3, c. 128]. Но одновременно все эти размышления-мечты стали своего рода осознанием существования инобытия, речевой реализацией веры в то, что есть все-таки возможность обернуться и позвать на помощь всех окончивших свои земные сроки русичей, а также пониманием, что была вероятной и иная историческая дорога-судьба для русского народа. Та, которая не случилась.
Но это не желание изменить ход истории, а печаль по невозвратному духовному сиянию великих национальных талантов, а также, как пишет Лихоносов, «юродивые» размышления. Сам Виктор Иванович осознавал: изменить в прошлом ничего нельзя. Надо принимать его и извлекать уроки. Об этом повествование «Осень в Тамани», об этом «Ненаписанные воспоминания. Наш маленький Париж» и многие другие произведения. В своих произведениях Лихоносов словно повторял формулу А.С. Пушкина из известного письма Чаадаеву: «Клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал» [4, с. 41]
«Юродивые мечтания» Виктора Лихоносова о иных путях отечественной литературы и русской истории не вызвали и не вызывают отторжения у многочисленных читателей. Исключением стал возомнивший себя надзирателем за отечественной художественной словесностью и «злобный гений» Петр Ткаченко, назвавший эти размышления «маниловской печалью о несуществующем и невозможном» [7].
Будучи фанатиком советской идеи, впитав в пионерско-комсомольско-партийный период своей жизни «святыню» коммунистической идеи Ткаченко, видимо, не понимая, что перед ним лирическое, художественно-публицистическое высказывание, стремится своим комментарием переиначить смысл процитированных выше слов Лихоносова: «Суждения В.И. Лихоносова о русской литературе поражают своей необязательностью. То, что создали великие, неважно. Важно то, что они не создали, а могли бы создать. Вот беда, вот печаль, вот какая утрата и потеря...» [7]. И тут же, как бы рубанув комиссарской саблей по размышлениям певца осени в Тамани, торжественно возглашает: «Литература никогда не жила и не живёт по такой “арифметике”» [7].
На последнем утверждении зоила остановлюсь. Оно вызывает особый интерес, поскольку Ткаченко, очевидно, не знает, что такая «арифметика», только наполненная революционным, разрушительным пафосом, а не искренней любовью к России, её народу и её истории, нередко использовалась мемуаристами, писателями и публицистами советского периода. Например, при осмыслении судьбы того же А.П. Чехова.
Проиллюстрирую сказанное на примере вышедшей стотысячным тиражом в 1986 году книги «Чехов в воспоминаниях современников», которая наверняка прочитана Ткаченко. Небезызвестная советская писательница, поэтесса, переводчица, драматург Татьяна Львовна Щепкина-Куперник (1874-1952) без последовавших в ее адрес обвинений в том, что «литература никогда не жила и не живёт по такой “арифметике”» спокойно предрекала, умершему в 1904 году Чехову постреволюционное будущее: «Я иногда задумывалась над тем, что делал бы Чехов, как он поступал бы, если бы ему суждено было дожить до великой революции. И у меня всегда готов ответ: Чехов был настоящий русский писатель, настоящий русский человек. Он ни в каком бы случае не покинул родины и с головой ушел бы в строительство той новой жизни, о которой мечтал и он и его герои» [1, c. 259].
Приведу еще один пример виртуального «продления жизни» известной личности после смерти. В исторической науке общепринятым считается принцип «У истории нет сослагательного наклонения», но британский историк Арнольд Джозеф Тойнби (1889-1975) в 1969 году в приложении к книге «Некоторые проблемы греческой истории» нарушил этот принцип и поместил эссе «Если бы Александр не умер тогда...» [8]. В нем ученый моделировал развитие мира при условии, выздоровления в 323 году до Рождества Христова Александра Македонского, заболевшего лихорадкой. Работа британца была опубликована в Советском Союзе в популярном издании «Знание – сила» (№ 12, 1979). Но почему-то и этот общеизвестный факт научной (или научно-художественной) фантазии никак не трогает П.И. Ткаченко.
Конечно, как честный человек, Петр Ткаченко после прочтения отрывка написанных еще в 1925 году воспоминаний Щепкиной-Куперник и узнавания того, как фантазировал британский профессор-историк (если вдруг он этого не ведал), должен был признать, что не с Лихоносовым, а именно с ним случилось то, что он сам назвал «откровенным литературным конфузом и казусом» [7]. Ведь это не у Виктора Ивановича обнаружена «очередная литературная маниловщина» [7], а у него, Петра Ткаченко, вышла самая настоящая махровая ноздревщина, смешанная со смердяковщиной и порой соединяющаяся в творчестве Ткаченко с незнанием и непониманием русской литературы, а также с наглостью карточного шулера и презрением к традиционно русскому миру.
Только смердяковщиной можно объяснить выдвинутое Ткаченко обвинение Лихоносова в проповеди «парижелюбства» [6]. Оно состряпано на основании того, что произведение писателя названо «Наш маленький Париж», а сам Лихоносов будто бы без должного уважения говорил про «революционность, большевиков», воспринимая «“красную идею” как безусловное бедствие» [6].
Мутные марксистско-ленинские очки не позволяют Ткаченко увидеть в произведениях Лихоносова ни правдивости изображения русской жизни, ни выражения пронзительного чувства трагизма при осмыслении утерянного после революции русского мира, ни осознания истории России как непрерывного трагического пути человека к обретению национального самосознания через память и страдание, ни любви писателя к исторической тысячелетней России.
Неприятие «красной» идеи – вот в чём обвинен продолжатель традиций А.С. Пушкина, Н.В. Гоголя, Ф.М. Достоевского, А.П. Чехова, И.А. Бунина, И.С. Шмелева, Б.К. Зайцева, Ю.П. Казакова.
Свое понимание вневременной ценности советского строя П.И. Ткаченко подтверждает одной мыслью Г.П. Федотова. Злой обличитель Лихоносова цитирует философа и публициста-эмигранта, воображая, что его словами он сражает оппонента: «Новый советский патриотизм есть факт, который бессмысленно отрицать. Это есть единственный шанс на бытие России. Если он будет бит, если народ откажется защищать Россию Сталина, как он отказался защищать Россию Николая II и Россию демократической республики, то для этого народа, вероятно, нет возможностей исторического существования» [5]. Отмечу кратко то, чего не знает, не понимает или о чем сознательно умалчивает (выбирайте сами, что хуже) в данном случае Петр Иванович.
Во-первых, Г.П. Федотов в приведенной цитате из написанной им в 1936 году во Франции статье «Защита России» (журнал «Новая Россия», № 4) пытается осмыслить состояние патриотизма в советском обществе и как бы сам себя убеждает в наличии «нового советского патриотизма», делая это крайне противоречиво. Так, Федотов забывает, что новый «патриотизм» существует как следствие тотальной советской пропаганды, а также репрессий с уничтожением сотен тысяч инакомыслящих (кстати, в других статьях философ об этом помнит). Кроме этого, названная статья философа крайне противоречива. Возьмем одно только утверждение: «Для миллионов обращенных в нигилистическую веру рабочих и крестьян революция оказалась если не родиной, то центром кристаллизации нового элементарного чувства родины» [10, c. 19]. Конечно, авторская умозрительная конструкция о «нигилистической вере» и «новом советском патриотизме» рушится при упоминании фактов религиозного движения в период Великой Отечественной войны и вынужденной легитимизации Православия советской властью.
Во-вторых, статья, из которой изъята цитата, написана Федотовым в либерально-демократическом духе: автор саркастически отзывается о «победоносцевской эпохе» и возводит изменников-предателей России на нравственный пьедестал: «У нас князь Курбский и Герцен не колебались идти с врагами России. Мы, кстати, только теперь, в изгнании, вполне оценили значение Курбского и Герцена для русской национальной чести» [10, c. 17].
В-третьих, привлекая эту цитату из статьи, где о советском проекте говорится с некоторой, хотя и неопределенной надеждой и сочувствием, П.И. Ткаченко не цитирует ни одной работы (а их десятки!) того же философа с противоположным идейным посылом. Восполним эту лакуну: «Трупным воздухом тянет сейчас из России… весь воздух в России отравлен» [9, c. 312] («Тяжба о России», 1936), «Годы идут, а удушье застенка все сгущается над Россией» [9, c. 313] («Тяжба о России», 1936), «Конечно, Солоневич прав, когда говорит, что в концлагере он видел в сгущенном виде то же, что происходит во всей России» [9, c. 318] («Тяжба о России», 1936); «Если он (человек, желающий вернуться в Россию в 1936 году. – Н.К.) не окончательно одурел от чтения “Известий”, он должен помнить, что едет не в свободную страну, а в тюрьму. Никакая лояльность, никакая законопослушность не спасут его от неожиданного ареста, ссылки, каторжных работ — без всякой вины и даже видимого основания» [10, c. 22] (О чем должен помнить возвращенец? 1936); «Если идеологические доносы поощряются при свете дня, можно представить себе, что творится в застенках!» [10, c. 23] (О чём должен помнить возвращенец? 1936); «Только презрением к человечеству — или к русскому народу — можно объяснить пушкинский либерализм Сталина: это быдло никогда не поймет! А что, если поймет? Если Пушкин, наконец, станет “сеятелем свободы” в родной стране?» [10, c. 69] («Пушкин и освобождение России», 1937); «…противопоставляемый (в газете «Правда». – Н.К.) гитлеровскому германизму бедный Маркс делается апологетом русского народа и русской государственности, жестоко им ненавидимой. Это очень искусный трюк, который сделали возможным усердные штудии Маркса в Рязановско-Бухариновский период русской революции» [10, c. 71] («Александр Невский и карл Маркс», 1937).
* * *
Очевидно, что невежественная смердяковщина Ткаченко (да и не его одного), желающего, чтобы «умная» западноевропейская идея социализма-коммунизма подчинила себе «глупую» русскую душу, стала для плодовитого беллетриста московско-кубанского разлива идеей фикс.
Однако после прочтения первых строчек практически любого вышедшего из-под пера Ткаченко опуса в адрес В.И. Лихоносова понимаешь, насколько этот человек обозлён в своей нескончаемой сальериевской зависти к моцартианскому творчеству ушедшего от нас в августе 2021 года выдающегося русского писателя.
Использованные источники
1. А.П. Чехов в воспоминаниях современников. – М. : Художественная литература, 1986. – 734 с.
2. Виктор Лихоносов: «Пронзительности – вот чего не хватает сегодня русской литературе» // Первое сентября. – 2009. - № 21.
3. Лихоносов, В. И. Одинокие вечера в Пересыпи : книга воспоминаний; редактор-составитель Е. В. Некрасова. – Краснодар : Традиция, 2026. – 235 с.
4. Пушкин, А.С. Полное собрание сочинений : В 10 т. Т. 7: Критика и публицистика. – Л. : Наука. Ленинградское отделение, 1978. – 543 с.
5. Ткаченко, П.И. После всего: Литературно-критическая повесть Петра Ткаченко о творчестве Виктора Лихоносова. Часть I // URL
6. Ткаченко, П.И. После всего: Литературно-критическая повесть Петра Ткаченко о творчестве Виктора Лихоносова. Часть II //
7. Ткаченко, П.И. Тайна Тамани, или «Самый скверный городишка…». Глава из повести // День литературы. – 2023. – 10 апреля.
8. Тойнби, А. Если бы Александр не умер тогда... //
9. Федотов, Г.П. Собрание сочинений в 12 т. Т. 6: Статьи из журналов «Новый град», «Современные записки», «Новая Россия» / Примеч. С.С. Бычков. — М.: Sam & Sam, 2013. – 504 с.
10. Федотов, Г.П. Собрание сочинений в 12 т. Т. 7: Статьи из журналов «Новая Россия», «Новый Град», «Современные записки», «Православное дело», из альманаха «Круг», «Владимирского сборника» / Примеч. С.С. Бычков. — М.: Sam & Sam, 2014. – 488 с.
