В недавнее время к нам снова вернулась полемика о том, почему же рухнула Советская власть – в чём было дело и кто виноват? (Схема, как видим, классическая для интеллигентских размышлений). Но, по скромному мнению автора этих строк, прежде чем разбираться с данным вопросом, надлежит рассмотреть, не было ли это следствием некоторых фундаментальных закономерностей. Так, например, несомненно, что культ личности тов. Сталина. Как бы его ни оценивать и ни рассматривать, он объективно был неизбежен. Ибо после всякой революции такой культ наступал – как бы кто ни старался его избежать. Разумеется, персоны этого культа были самыми разнородными и порой совсем непохвальными (Гитлер), а порой, при всей своей хищности, игравшими определённую положительную роль для своей страны (оба Наполеона), а то и уникальными деятелями, создававшими, при всех своих весьма неоднозначных деяниях, великую систему мира и порядка вокруг себя - да и оставлявшими не до конца ещё разгаданные заветы для будущего (Сталин). Но, как бы то ни было, такая закономерность была и есть, несмотря на все усилия её избежать. В Великую Французскую революцию один жирондистский деятель активно протестовал против окончательного свержению короля («как бы не пришёл Кромвель»). Не вышло; но в дальнейшем диктатура Робеспьера была свергнута – и вначале власть взяла Директория – отнюдь не один человек, и даже тогда, когда выяснилась её беспомощность в решении многих насущных проблем, Наполеон I далеко не сразу пришёл к неограниченной власти, будучи только одним (пусть и первым) из трёх консулов; заметно сопротивление, оказываемое на каждом шагу? И всё же – получилось то, что получилось.
В русской революции, повидимому, схема была сложнее. Почти сразу же после Февраля началось усердное раскручивание культа Керенского, его безудержное подхалимское восхваление; оно встречало непонимание многих деятелей революции, недоумевавших, зачем простираться во прах теперь уже не перед императором, а перед новым человеком, ничего ещё не совершившим – но раскрутка шла. Печатались вот такие вирши:
- Пусть будет наклеен Петром и Панкратом
На стену в избе твой лубочный портрет,
Пусть бабка слепая расскажет ребятам,
Как сказку-быль наших неистовых лет.
По нашему мнению, за этим всем «зализыванием» нельзя не видеть призыв скорейшего прихода «нового Бонапарта» - но такого, который был бы, так сказать, безвреден. Опять же – не вышло. А новая власть боролась с возможным бонапартизмом жёстко – от казней Сорокина и Миронова до «обезвреживания» как Зиновьева, так и Троцкого. Опять же не вышло. Новый «бонапарт» вышел оттуда, откуда меньше всего его ждали – с поста генерального секретаря – то есть попросту главного руководящего бюрократическим аппаратом. Но вышел. Предотвращение не получилось.
Итак, закономерности в течении революции так таковой, как явления, безусловно есть. И здесь, по логике вещей, надо бы рассмотреть мнения людей, видящих до сих пор в революции огромную ценность – то есть левых. По мнению автора, среди таких на сегодняшнее время выделяется небезызвестный А. Тарасов. Вот что он думает по этому поводу:
- Социальная революция как природное объективно существующее явление представляет собой исторический ПРОЦЕСС, проходящий несколько ОБЯЗАТЕЛЬНЫХ стадий. Стадии эти присущи революции органично, имманентны ей и неизбежно сменяют одна другую по мере развития революции — независимо от воли людей, участвующих в революции на какой бы то ни было стороне, то есть втянутых в революционный процесс.
Стадии эти следующие:
1) революционная демократия;
2) революционная диктатура;
3) контрреволюционная диктатура в псевдореволюционных одеждах;
4) контрреволюционная демократия;
5) открытая контрреволюционная диктатура.
На этом собственно революционный цикл заканчивается. За стадией открытой контрреволюционной диктатуры следует, в зависимости от конкретных особенностей места и времени, либо реставрация, либо вырождение режима контрреволюционной диктатуры до контрреволюционной демократии, то есть в любом случае стабилизация нового послереволюционного режима (А. Тарасов. Национальный революционный процесс: внутренние закономерности и этапы).
А. Тарасов предупредил, что эта схема в реальном воплощении жёсткой не бывает. Но при всех достоинствах данной схемы, а равно и похвальной осторожности исследователя, нельзя не заметить, что эта схема нуждается в поправке и дополнении. Так, пункт третий лучше всего разделить на два: термидор и культ личности; что же до пункта четвёртого - то он уж слишком необязателен, до такой степени, что может быть назван и вообще ненужным. Не было никакой демократии, хоть революционной, хоть контрреволюционной, при переходе от власти Наполеона к власти Людовика XVIII – то есть к Реставрации. (Кстати, часто приходится считать эту самую контрреволюционную диктатуру просто Реставрацией). Равным образом в продолжении английского Великого Мятежа краткосрочный период после смерти Кромвеля – схватку Ламберта и Монка, вплоть до скорейшей Реставрации – возведения на престол Карла II, призванного Монком – нельзя же серьёзно считать хоть какой-то демократией. И уж явно не хватает продолжения – после контрреволюционной диктатуры приходит – без революции или с её жалким подобием – некоторый компромиссный вариант между революцией и контрреволюцией. В Англии – это «славная революция» 1688 года – откровенный компромисс всех со всеми, а во Франции – 1830 г., конституционная монархия Луи-Филиппа, тоже насквозь компромиссная. Это, очевидно, и есть то, «чем сердце успокоится» - то есть строй, к которому объективно готова на тот момент данная страна – без дерзких и несвоевременных революционизмов и без явно отжившей архаики Реставрации. В такой трактовке данная схема, по нашему мнению, приобретает известную полноту и законченность.
Но вот что главное можно отсюда вывести, вне зависимости от того, какие поправки нужно или не нужно вносить в эту схему. Это – твёрдая закономерность наступления контрреволюционной диктатуры – или, во многих случаях, Реставрации. Именно поэтому мы можем сказать: советский строй был обречён вне наличия или отсутствия каких-либо ошибок в действиях Советской власти. Она была обязана рухнуть – и рухнула. Вопрос только в том, почему её крушение столь запоздало – на целых 35 лет после смерти Сталина (что особенно контрастно выглядит по сравнению, например, с почти мгновенным откатом после Великого Мятежа). А. Тарасов тоже попытался дать своё объяснение – по нашему мнению, оно более чем натянуто:
- Спецификой же российской революции надо считать, очевидно, невероятную длительность термидорианского этапа. Фактически он растянулся до 1985 г., до начала «реформ» М.С. Горбачева. Однако разложение термидорианского режима началось еще во времена Н.С. Хрущева, и уже при Л.И. Брежневе, во второй половине 70-х гг., сквозь дряхлые одежды термидорианского режима проглядывали откровенные черты Директории, клептократического режима (А. Тарасов, там же).
Помилуйте – записывать в термидор Сталина! Это уж слишком. Да и во Франции Наполеон Бонапарт был концом термидорианства. Да и хронология получается какая-то обратная. Во Франции был сперва термидор, потом Наполеон; а тут – после Наполеона – то ли термидор, то ли не термидор – да ещё и Директория почему-то выделяется в особую графу. Но даже при игнорировании таких расхождений и несуразиц – всё равно – почему же всё получилось столь растянутым?
По нашему мнению, А. Тарасов на этот вопрос ответил сам – в другой своей работе. Цитата говорит сама за себя:
- Сегодня наши либеральные обыватели – Арбатова тому пример – привычно обвиняют во всех своих бедах и бедах России большевиков и Октябрьскую революцию. А где были сами либеральные обыватели в 1905 или 1917 году? Что, кроме примеров трусости, оппортунизма, бестолковости, шизофренической болтливости и истерического позёрства, неспособности работать на износ и систематически, они продемонстрировали? Это ещё Плеханов 100 лет назад обнаружил, что российский пролетариат, как бы мал и слаб он ни был, уже выработал классовое сознание (стал «классом для себя»), а российская буржуазия, вопреки общим правилам, так и не удосужилась это сделать. Из этого открытия и выросла большевистская концепция гегемонии пролетариата в русской революции. Говоря иначе, сами либералы, сам обыватель, сама буржуазия – трусливая, политически и духовно ленивая, рептильная – оказалась неспособна в россии выполнить свою историческую миссию и передала право на гегемонию пролетариата (А. Тарасов. Очень своевременная повесть).
Надо бы ещё добавить то, что русская буржуазия проявила свою гнилость – и не только в политическом смысле – задолго до революции. Так, она крайне мало занималась поиском и внедрением технических новаций – и, что называется, в упор не видела изобретений, делаемых в своей стране. Она умудрилась просвистать практически все изобретения, сделанные русскими людьми в XIX и начале XX века. А уж её поведение в ходе гражданской войны, которая, строго говоря, и велась-то белыми в том числе и за существование буржуазии (ибо ни Колчак, ни Деникин монархистами никак не были и выступали только против большевизма) достойно только позора. Так не помогать белым, а порой и стараться нажиться за их счёт (см. воспоминания Будберга, управлявшего военным министерством в правительство Колчака, и Деникина) – это просто полный позор и непонимание того, что же происходит, какое-то полное отсутствие классового инстинкта самосохранения. Удивляться ли тому, что революция, начавшаяся именно как буржуазная, быстро начала стремиться к иному состоянию – причём такому, для которого, даже и по марксистским выкладкам, Россия ещё не созрела? (Не станем повторять, что, по немарксистским выкладкам, такое состояние вообще утопично). Далее – другой стороной незрелости и беспомощности русского предпринимателя было переразвитие казённой промышленности в стране, начиная со времени Петра I, а, может, и раньше. Удивительно ли, что строй, установившийся в стране после 1917 года не рухнул под натиском своей слабой и неинициативной буржуазии, а после ряда беспомощных попыток организовать хозяйство «по Марксу» фактически стал эволюционировать в сторону старого, казённого пути, просто повесив на него марксистские лозунги, реально превратившиеся только в заклинания?
Вот об этом несоответствии теории и практики и надо поговорить подробнее, ибо тут, сколько мы можем судить, ценность выводов наших левомарксистов и околомарксистов заканчивается. Собственно говоря, такое несоответствие проявляется всегда и везде в постреволюционный период. Строй, который в конце концов устанавливается после революционных перипетий, оказывается и схож, и не схож с устремлениями тех или иных партий во время революции. Конституционная монархия Луи-Филиппа с её банкирской подосновой, конечно, не то же самое, что старый режим. Но и не то же самое, что мечтания жирондистов (про якобинцев и говорить нечего). Третья республика, конечно же, республика, к чему стремились и якобинцы Великой французской, и условные якобинцы – т. н. «Гора» 1848 года, но, строго говоря, она не была и полным воплощением мечтаний ни тех, ни других. Всё выходило так же, да не так. И, конечно, хватало доктринёров, ругавшихся на забвение великих принципов 1789 г. и всего такого прочего. Но – кто-то клялся в верности этим принципам (как правило – ритуально), кто-то вообще на них не смотрел – и французы строили свой новый мир, исходя из потребностей жизни, а не якобинской фразеологии. Теория менялась в зависимости от практики. У нас же (прибегнем опять к свидетельству А. Тарасова): «…отечественный обыватель, даже захватив власть и вырезав всех «иных», вынужден был использовать в качестве официального прикрытия чуждую себе идеологию – марксизм. Конечно, обыватель её максимально исказил, искорёжил, оглупил, но отказаться от неё не мог: она была единственным основанием легитимности, законной преемственности власти. А без разрушения этой чуждой для себя идеологии (плоть от плоти и кровь от крови европейского Возрождения и Просвещения, идеологии, ориентированной на активную творческую личность, а не на мещанина, идеологии, прямо предающей анафеме мещанина, конформиста, мелкого буржуа) никак нельзя было насадить вместо классической европейской культуры мещанскую псевдокультуру.
Даже когда появилась mass media, даже когда социальная психология изучила поведенческие реакции мещанской массы, даже когда реклама научилась манипулировать мещанским потребительским стадом, даже когда на Западе была создана обывательская «массовая культура» - наши мещане у власти всё ещё боялись отказаться от тяжкого марксистского креста, справедливо опасаясь, что тот, кто первый предложит его сбросить, будет сожран конкурентами» (Тарасов А. Очень своевременная повесть).
Объяснение хорошее, но явно недостаточное. Насчёт «легитимизации» - много правильного, но, как мы видели в 1990-е, эта самая легитимизация была мгновенно развёрнута на 180 градусов. Да и до этого было немало отказов от наследия: то Сталин – гений (и, в частности, тогда же хорошим тоном было поругивать «самого» Энгельса), то вдруг великий вождь стал врагом народа – а Энгельс снова стал вне критики. Нет, здесь есть что-то большее. И, если мы отойдём от «левого» наследия (безусловно любопытного и во многом правильного, как, надеемся, это видно по приводимым цитатам) и вернёмся к старому доброму Ключевскому, особенно к тем его мыслям, которые он записывал для себя, не думая их опубликовать, то увидим то, что нам уже приходилось цитировать: «...научные истины мы превращали в догматы, научные авторитеты становились для нас фетишами, храм наук сделался для нас капищем научных суеверий и предрассудков...» (Афоризмы и мысли). Вот таким капищем стал у нас и марксизм – и многие интеллигенты оставили его с большим трудом и только для того, чтобы дружно перейти в капище фридманизма.
Пора отходить от такого положения дел. А уж в отношении того или иного установившегося или устанавливающегося строя – тем паче. Насущная необходимость требует отказа от слепого преклонения перед любой теорией. Теория должна обобщать практику – а не пытаться эту самую практику пригнуть, исходя из творений любого гения – хоть Маркса, хоть Сакса, хоть Фридмана, хоть ещё какого хренидмана… Да, и к слову. Именно таким, нормальным путём – от практики к теории, пытаясь обобщать то, что есть и то, что было у нас (а не списывать с чужих трудов то, что вроде где-то когда-то как-то было) и старались идти презираемые Тарасовым славянофилы. Они, может, и были примитивны – но они старались думать СВОЕЙ головой. И поэтому же презираемый Тарасовым (и прочими левыми) Бердяев назвал славянофилов европейцами, а западников – азиатами. В его системе координат это было противопоставлением творчества списыванию. И, повторю, нам именно сегодня и надо идти творческим путём. И, следовательно, перед нынешними учёными стоит задача – установить закономерности того, к чему мы идём.
Конечно, это будет возможно только после того, как это «новое», после отхода от ельцинизма, более или менее установится. Но кое-какие аналогии можно провести уже сегодня. Скорее всего это новое будет, как это было и в результате предыдущих революций, и похоже, и не похоже на идеалы нашей революции. Следовательно, оно должно быть чем-то примерно социалистическим – но никак не марксовым. А, учитывая нашу давнюю традицию большей развитости казённого, скорее всего это будет чем-то, имеющим казённую основу.
И тут мы должны вспомнить о сталинской практике. Именно Сталин, решая непростые послевоенные проблемы (и будучи человеком, способным отойти от поклонения в капище – см. хотя бы его критику Энгельса) проводил немало решений, в которых сочетал частную инициативу с сильнейшим развитием казённой промышленности (знаменитые артели). И т. д., и т. п.
Похоже, мы к этому сейчас и идём – ощупью.
