По сравнению с той известностью, которую обрело явление под названием дадаизм, имя изобретателя и отца дадаизма, Тристана (Розенштока) Тцары – на редкость бледно. Сложись история модернизма иначе, и не завоюй он того места в современной культуре, которую завоевал, едва ли бы имя Тцары заняло в энциклопедиях и словарях более одной строки. Для человека, которого называли «вторым по важности французским поэтом после Рембо» это должно было бы обидно слышать. Но кого и как только не называли за последние пару веков!
В этом смысле имя Тцары могло бы стать нарицательным. Герострат сделал себе имя, совершив поджог храма Афины Паллады. Тцара принципиально сделал себе имя на скандале и разрушении культурных традиций. Ничего другого юноше крайне тщеславному с большими амбициями видимо не оставалось.
Тцара родился в Румынии, в ортодоксальной еврейской семье, чьим родным языком был идиш – местечковый суржик, на основе немецкого, раскрашенного торговым и воровским жаргонизмами (в тех областях, где, более всего, тогдашние восточно-европейские евреи и преуспели).
Современный шведский исследователь с типично шведским именем Саломон Шульман утверждает, что весь европейский модернизм (и в частности, дадаизм Тцары-Розенштока) сформирован под тотальным влиянием идиш-фольклора и хасидской философии: вещь в общем достаточно очевидная, если косточки деятелям модернизма тщательно перемыть.
Очевидно, однако, что для того, чтобы стать большим поэтом, такая почва (идишфолк и хасидизм) слишком скудна. Оставался скандал. Но даже на этой богатой, казалось бы, ниве, выходки Тцары оказались крайне банальны. Все известные акции дадаизма свелись, к нескольким представлениям, оканчивающимся оскорблениями и оплевыванием зрителей.
Чтобы остаться ярким пятном, занесенным в анналы, хватило бы одного подобного акта. Два – более, чем достаточно. Но Тцара с завидным упорством повторял их снова и снова, доводя своих друзей до раздражения, бешенства и разрыва с ним всяческих отношений.
Как же он привлекал зрителей? Да тем же в общем самоповтором, устраивая представления там, где его еще не знали, и откровенным обманом добродушных обывателей. Он, например, писал в афишах, что в представлении примет участие Чарли Чаплин, или что все участники представления в финале побреются наголо. После чего выливал на поведшихся простаков очередной ушат помоев.
Понятно, что и это долго работать не могло. Тогда он прибегал к обману другого рода. Распускал слухи о том, например, что был встречен в Париже толпами народа, и въехал в город через триумфальную арку, построенную из его брошюр. Увы, даже всех изданных при жизни Тцары брошюр не хватило бы на сколько-нибудь внушительный столбик, не то что триумфальную арку. Одним словом, перед нами типичный аферист, при том, весьма активный.
Такими персонажами полна была кризисная культура конца века (Fin de siècle): вспомним, хотя бы, наших Бурлюков, или, того же Казимира Малевича. В 1920-1922 годы в Москве возник даже прямой клон дадаистов группа «Ничевоки», оставившая после себя «Декрет о ничевоках поэзии» и манифест «Да здравствует последний интернационал Дада мира». Из всего этого можно было сделать факт культуры, смешать с грязью или просто не заметить – как упадет карта.
Одним словом, был автобус, в котором были свободные места, и нужно было быть достаточно шустрым, чтобы запрыгнуть в него в числе первых и занять место у окна. В этом и был настоящий талант людей, подобных Тцаре – пролезть в любую дырку без мыла. И в этом смысле образ Тцары для современной культуры действительно архитипичен. Эта идеальная икона-образ нашего времени: вся европейская-американская эстрада, книжный, газетный рынок, театральная сцена, экраны ТВ набиты подобными тцарами-розенштоками так, что уже некуда сблевывать.
Порождение гениев, подобных Тцаре, также происходит особым образом. Данте, Гете, Шекспиры и Пушкины рождаются на вершине тысячелетней горы национальной культуры, в которую ударяет молния с неба. Рождение гениальных жуликов и прохиндеев происходит иначе: всеми насосами СМИ-пропаганды надувается пузырь, который постепенно обретает похожие на человека формы, черты физиономии, обрастает одеждой, паспортом, биографией.
Эпохе Fin de siècle «дадаизм» был необходим, как необходима ей была большевистская партия во главе с тов. Лениным. Не удивительно, что два этих «гения места», как утверждает легенда, встретились и проводили вместе время за игрой в шахматы в цюрихском кафе.
И, как и у Ленина, у Тцары были дублеры. Кресло вождя революции в разное время могли занять Троцкий, Свердлов, Парвус, и даже А. Богданов. Так же и Тцара всю жизнь собачился со своим другом-врагом Анри Бретоном, вождем сюрреалистов, и, кстати, приятелем Троцкого.
Тцару приметила и вывела в люди Гертруда Стайн, человек иного масштаба и круга, нежели наш вылезший из грязи и беззвестности герой из местечка.
Стайн была человеком из высшего общества, зналась с ведущими банкирами, деловыми людьми и верховными продюсерами своего времени, которые «управляли погодой», создавая атмосферные фронты в культуре, выбирая направление и регулируя (с помощью опять же больших денег, пропаганды и СМИ) циклоны и антициклоны. Да, Стайн была вхожа в сферы той «небесной канцелярии», в возможностях которой было, например, начать или закончить мировую войну: высшие мировые клубы, высшие масонские посвящения, не боги, но почти полубоги. Понятно, что для этих демиургов, сидящих на мешке «революционных ветров», Тцара и дадаизм были элементом полезным и необходимым.
В Штатах считается, что Тцара оказал влияние на Beat Generation и последующую контркультуру, особенно в ее панк-версии. С этим не поспоришь. Гайсин, имевший с Тцарой дело в конце 1950-х годов, писал, что тот возмущался, что поэты-битники «топтались по той земле, которую мы [дадаисты] открыли еще в 1920 году».
Сам Аллен Гинзберг, познакомившийся с Тцарой в Париже, упоминает его среди тех, кто повлиял на него и Берроуза. Так же и Уильям Берроуз признавал, что Тцара повлиял на его знаменитую «технику нарезки». Действительно, одним из фокусов Тцары был следующий: разрезать газету на слова, вслепую доставать их из сумки, и таким образом составлять стихотворение.
Верно и то, что именно дадаисты придумали граффити, как мы их сегодня знаем, и изобрели «инсталляцию». Самым известным дадаистом до сих пор считается Марсель Дюшан с его знаменитым «Фонтаном» – выставленным в качестве музейной скульптуры писсуаром.
Что же до панка, то дадаистам отдали в свое время дань такие важные индустриальщики как Cabaret Voltair, Einstürzende Neubauten и другие.
Наркокультура также успешно внедрялась через среду дадаистов. (Кстати сам Тцара объяснял придуманное им слово dada бессмысленным лепетом ребенка. Но стоит иметь в виду, что на французском сленге dada это смесь кокаина с героином).
Конечно, пламенный антифашизм Тцары был засвидетельствован и знаменитой выставкой «Дегенеративное искусство» в Третьем Рейхе, на которой творчество дадаистов (совместно с творчеством душевнобольных) было широко представлено.
Сами дадаисты утверждали свою в прямую смычку с большевиками. Тот же Гайсин называет Тцару «не более чем бюрократом коммунистической партии». И спорить с этим трудно: двадцать лет Тцара был верным членом французской компартии, в которую вступил в 1936-м и вышел в 1956 в знак протеста против Венгерских событий.
В 1931 году Конст. И. Эмилиан, первый румын, написавший солидное академическое исследование авангарда, изображал дадаистов как деятелей «литературного анархизма» и как «большевистскую чуму», которая подобно Черной смерти в средневековой Европе выкосила национальную румынскую (а затем и – всю европейскую) культуру.
Такова, очевидно, единственная настоящая роль Тцары – роль своего рода большевистского микки-мауса, иконы-образа, символа радикального левачества и постмодерна как таковых. И в этом смысле его «встречи с Лениным» занимают в левом мифе достойное место: два афериста-деконструктора, ставших большими символами обрушения цивилизации (точнее, поставленные демиургами истории для исполнения своих ролей в спектакле «конца истории») просто обязаны были встретиться, если не в жизни, то в символе.
Не удивительно, что апокриф, гласящий, что между 1915 и 1917 годами Тцара играл с Лениным в шахматы в цюрихской кофейне, занял свое достойное место в культуре.
Хотя никаких документов, подтверждающих знакомство парочки, нет, знакомый Тцары Курт Швиттерс увековечивает факт их встречи в стихотворении «Арлекин у шахматной доски». Немецкий драматург Петер Вайс описывает ту же сцену в пьесе 1969 года Trotzki im Exil.
Наконец, Том Стоппард воссоздает разговоры Ленина с Тцарой в пьесе 1974 года «Травести» (там к ним присоединяется и Джеймс Джойс, который и правда жил после 1915 года в Цюрихе). Пару раз эта история была экранизирована в Британии и США.
«Точным символом начала современности» называет встречу двух революционеров Андрей Кодреску. Одним словом, миф занял свое место под солнцем, хотя хватило бы и берлинских дадаистов, который в 1919 году основали «Центральный совет дадаистов за мировую революцию», выпустив манифест с призывом к «союзу всех творческих мужчин и женщин на основании радикального коммунизма и немедленной экспроприации собственности».
Итак, выражение идеи большевизма в искусстве или культурный большевизм – вот что такое Тцара, дадаизм, их родные дети – сюрреализм, да и все сегодняшнее современное искусство и поп-культура в целом.
