Сообщество «Круг чтения» 00:05 26 ноября 2021

Из чрева кита

Разные люди по разному приходят к христианству.

Олег Чухонцев пришел к нему через поэзию, через мышление в чисто поэтических категориях.

Это видно по эволюции его текстов.

Чухонцев родился в 1938 г. в городе Павлов Посад. Окончил Московский педагогический институт имени Крупской (филологический факультет), довольно рано занялся поэтической деятельностью, работал в отделах поэзии журналов «Юность» и «Новый мир». Но при том, что признание к нему пришло еще в молодости, ни одной книги стихов он долго издать не мог, а после публикации в 1968 г. журнале стихотворения «Повествование о Курбском», ему вообще запрещено было печататься (все эти годы Чухонцев зарабатывал на жизнь поэтическими переводами).

Наконец, после двух забракованных в шестидесятые годы цензурой книг, в 1976 г. Чухонцеву удалось издать первый сборник стихотворений «Из трех тетрадей», второй — «Слуховое окно» — вышел в 1983. Свободным от цензурных искажений стал лишь третий — «Ветром и пеплом» (1989 г.).

И ранние, и более поздние стихи Чухонцева помимо всего прочего, обнаруживают условность того, что принято именовать духовной поэзией, подразумевающей оперированием религиозными терминами и церковной тематикой. Второе у него отсутствует напрочь. Зато первое проявляет себя в зачастую довольно неожиданных ракурсах, начиная еще с ранней поэмы «Свои: Семейная хроника» - при том, что там эти ракурсы покамест вполне традиционны, а христианский взгляд отягчен языческими влияниями, характерными для русской бытовой среды. Но он определен также верой представителей той самой родни, которая вынесена в название: в оговорках, в якобы случайных упоминаниях Бога, в заимствованиях из церковной лексики, и даже в целых фрагментах, проникнутых религиозными догадками. Например, в одном из стихотворений книги «Слуховое окно», где герой присутствует на странных поминках, участниками которых являются и сами поминаемые, давно усопшие мать и отец, прерывающие догадки сына по поводу происходящего словами: «Не говори того, чего не можешь знать».

Подобные догадки, не всегда верные, но религиозно направленные, есть и в других ранних стихах.

Интуитивным, граничащим с сознательным постижение православия ознаменованы тексты стихотворений «Пасха на Клязьме» и «Рыбинское водохранилище». В них, через русский пейзаж, опрокинутый вовнутрь души (прием, тоже раннее практикуемый, но лишь теперь обретший нужное направление и глубину), у Чухонцева отчетливейшим образом неожиданно проступают черты русского метафизического пространства с религиозными, можно даже сказать – православными ориентирами, которые найдут более точное развитие в позднейших стихах. За счет наличия таких ориентиров Чухонцев предстает христианином еще до того, как становиться им фактически.

Впервые во всей полноте религиозные постижения выявились в одном из стихотворений все того же сборника «Слуховое окно» - «Пусть те, кого оставил Бог…», первая строфа которого– парафраз Десятой заповеди, гласящей: не желай того, что есть у твоего ближнего. То, что этот ближний представлен жестокосердым обладателем несметных богатств, да при том и нажитых неправедно, во всем и везде преуспевающим, предполагает посылы еще к нескольким положениям евангельских притч, предложенных Спасителем. А не осуждающая интонация с примирительным заключением: «пусть их, мы не осудим их» - к парению вообще уж в крайне высоких сферах, обозначенных Евангелием.

Пусть те, кого оставил Бог,
цветут и пыжатся в гордыне,
пускай бобы у них как дыни,
где у других – сухой горох.

Пускай в кольчугах из наград
бряцают золотом латунным,
пускай в Совете многодумном
на них и шапки не горят;

пускай берут за семерых,
пусть сам-десят гребут лопатой,
пусть не уступят и десятой,
да не осудим их – пусть их!

Но тот, кто тянет на горбу
свою недолю – и выносит,
кого косой неправда косит,
а он лишь закусил губу;

кто нищ, бездомен и гоним,
он, прах гребущий по дорогам,
как Иов, не оставлен Богом,
но ревностно возлюблен Им.

Точность попадания в смысл Новозаветных и предваряющих их Ветхозаветных заповедей здесь воистину поразительны, в особенности для тогда еще неверующего или верующего как-то по своему русского человека, довольно далекому от Христа, но шаг за шагом к нему приближающегося.

В поздних стихах разрозненные религиозные догадки выстраиваются в довольно четкую систему. Христианская тема становится в поэзии Чухонцева доминантной. С тех пор осмысление судьбы страны, русского человека проистекает у него на еще более высоких уровнях, нежели то было до того.

Как, например, в стихотворение об Ионе-пророке, на написание которого Чухонцева подвигли мысли по поводу исторического прошлого России, современного состояния всего человечества, тупиков, в которых оно пребывает, а также собственного существования в стремительно меняющемся не в лучшую сторону мире.

И, конечно же, внимательное чтение Книги Пророка Ионы.

Почему именно эта книга послужила посылом для написания?

Вероятно, потому, что Иона был единственным из всех пророков, кто не послушался Бога, но затем прилюдно сознался в этом. Затем - безропотно претерпел все ниспосланные далее Богом испытания, в том числе – трехдневное, исполненное скорби пребывание в чреве кита. И при этом - не потерял надежды снова увидеть свет, а когда Бог послал ему и эту милость – пылко его возблагодарившим.

Т. е. – прошедшим все стадии, которые надлежит пройти и нам, тоже ведь в следствие непослушания Богу пребывающими в темноте, сходной с темнотой китового чрева. Из которого, однако, для каждого есть надежда выбраться. Но, что следует отметить, не скопом, а по одиночке.

Так о чем стихотворение Чухонцева? Наверное, о невозможности существования вне Бога, о тяжести невольного или даже сознательно взятого на себя греха, о покаянии, об обретении внутренней свободы через внешние ущемления – в любом месте и в любое время. То есть, о всем том, о чем повествует нам Книга пророка Ионы, канвы которой Чухонцев придерживается – вплоть до упоминания дерева, под которым выбравшийся из пучины пророк размышлял о своей судьбе и беседовал с Богом.

Ссылка на Библейскую книгу дана уже в первых строках стихотворения:

Вот Иона-пророк, заключенный во чрево кита,

Там увериться мог, что не все темнота-теснота.

Далее эта мысль развивается по спирали. Стесненный человек чувствует себя свободным, погружаясь во внешнюю темноту, куда больше, чем без нее, постигает Бога изнутри. Об этом свидетельствуют и верующие, прошедшие сталинские лагеря, они вспоминают годы пребывания там как лучшее время своей жизни. Об этом же – далее у Чухонцева, сопрягающего своего Иону с этими людьми, свободными при любых обстоятельствах и ему не понаслышке знакомыми:

В сердце моря, в худой субмарине, где терпел он как зэк,

Был с ним Тот, Кто и ветер воздвиг, и на сушу изверг,

И когда изнеможил, когда в скорби отчаялся он,

К Богу Сил возопил он и был по молитве спасен.

Далее задается некий новый уровень, причем в проекции на себя самого (или, другими словами, уровень Ионы прилагается к себе лично):

По молитве дается строптивость ума обороть:

Встань, иди в Ниневию и делай, как скажет Господь.

Ах, и я был строптивым, а теперь онемел и оглох,

И куда мне идти, я не знаю, и безмолвствует Бог.

Представленная здесь тема в разных разворотах присутствует и в других стихотворениях позднего Чухонцева. Бог, вообще-то, безмолвствует относительно вверившегося ему человека лишь в том случае, если человек слушать его не хочет. Или, в силу каких-то причин - не готов слушать, совсем как потерявший все существовательные ориентиры современный повествователь, в котором просматривается и сам автор, характеризующий себя так:

Не пророк и не стоик я, не экзистенциалист,

На ветру трансцендентном бренчу я, как выжженный лист.

Далее растерянность переносится из сферы трансцендентной в бытовую повседневность современной России - с бездействующими представителями власти, метко названными «думаками», со сбитыми в стадо, одурманивающимися газетными текстами людьми, и даже определенным образом накладывается на нее:

Ибо трачен и обременен расточительством лет,

Я властей опасаюсь, микроба боюсь и газет,

Где сливные бачки и подбитые в гурт думаки,

Отличить не могущие левой от правой руки,

Как фекальи обстали и скверною суслят уста…

Но при этом:

Врешь, твержу про себя я, не все темнота-теснота.

Вырывающаяся из рук, жилы рвущая снасть

Кой-то век не дает кораблю в порт прописки попасть.

Действие вроде бы раскачивается на подвешенной к небу веревке – то в метафизическое пространство качнется, то в бытовое, то зависает между ними. Тема Иона проецируется в современность методом накладывания друг на друга различных слоев, связанных, тем не менее, предложенной автором темой. Вначале автор сопрягает с Ионой себя, затем события, происходившие с пророком, примеряются к событиям русской истории, затем – к жизни современного русского человека. Более того: в положении Ионы находится каждый из жителей современного мира, состояние которого не только влияет на ничем не примечательного рядового обывателя, не пригодного ни на роль пророка, ни на преобразователя, но и само от него зависит. Но только тогда, когда он постигает Божью волю применительно к себе – так, как постиг ее, после долгих испытаний, пророк Иона. Естественен поэтому далее переход от Ионы и вместе с ним и нас ко Спасу, подобно Которому, пребывавшему три дня в аду, пребывал в чреве кита Иона, – и ко всецелому на Него упованию:

Не пугайся, Иона, у нас впереди еще Спас,

Еще встанет растеньице за ночь и скукожиться враз.

Так что плыть нам и плыть, дни и луны мотая на ось,

На еврейский кадиш уповать и на русский авось.

Но, если вдуматься, плыть нам всем, при всех наших упованиях, по всей видимости осталось не так уж и долго. А упование на Спаса и вправду - чем ближе к концу мира, тем своевременней.

Подписывайтесь на наш канал в Яндекс.Дзен!

Нажмите «Подписаться на канал», чтобы читать «Завтра» в ленте «Яндекса»

Cообщество
«Круг чтения»
30
Cообщество
«Круг чтения»
66
Cообщество
«Круг чтения»
24
Комментарии Написать свой комментарий

К этой статье пока нет комментариев, но вы можете оставить свой

1.0x