Вот мы и на левом берегу Вислы. Берег крутой, обрывистый песчаный -песок вперемежку со снегом. Ноги вязнут, подниматься трудно, идём медленно в предрассветных сумерках.
Форсировали Вислу по понтонному мосту с редким дощатым настилом. Грохот шагов глухим гулом отдается в металлических понтонах. На середине Висла не замерзла, темная мрачная вода течет бесшумно, вспениваясь, кое-где, у краев льда.
Немцы, вероятно, отошли далеко; нас никто не обстреливает, несмотря на громкий шум переправы. Где-то дальше, вниз по течению, тарахтит немецкий крупнокалиберный пулемет, но он бьет куда-то в сторону. Гул артиллерии тоже затих и отдалился.
Мы идем во втором эшелоне. Позади, на том берегу Вислы, осталось селение Марки, кирпичный завод и его сводчатые печи, в которых мы жили некоторое время троглодитами, спали на подстеленном сосновом лапнике, готовясь к наступлению на Варшаву.
Варшава была в семи километрах от наших печей. Пятнадцатого января, ночью, нам раздали патроны, диски, противогазы и новые каски и наш батальон тронулся. Прошли Юзефов, Яблонну-Легионово по широкому шоссе, идущему к Варшаве.
По шоссе, вместе с нами, двигаются непрерывной цепью автомашины с прицепленными орудиями, повозки с лошадьми - основное средство передвижения тылов, люди - пешие и на велосипедах, измождённые оборванные, но с намеком надежды и скрытой радости на лицах - это беженцы, возвращающиеся в Варшаву.
Все нагружены убогим домашним скарбом - одеялами,тюфяками, подушками, узлами, тюками, детьми, колясками.
Вдоль шоссе, по сторонам, серые и черные, разбитые и сгоревшие дома, поваленные деревья, вспаханные черными орудийными воронками снежные поля, пустые снарядные гильзы и, тут-же, рядом, брошенные, изломанные детские коляски, с разбросанными вокруг нищенским детским бельишком, перевернутые, исковерканные повозки с оторванными колесами, смятые велосипеды и грязные кастрюли.
Всё это осталось позади, на том берегу. Осталось на том берегу и еще кое-что для будущих историков. Об этом "кое-что" я узнал чуточку позднее, из разговоров штабных офицеров 328 Варшавской краснознаменной дивизии.
Я узнал, что в то самое время, то есть в декабре тысяча девятьсот сорок четвертого года, когда мы экзерцировали в Марках, в печах кирпичного завода и перед ним, всего в 7-ми - 8-ки километрах от Варшавы, в ней, вернее в Варшавском гетто, началось восстание, противнемецкого гарнизона.
И хотя мы, наш батальон, в это время находился в непосредственной близости от Варшавы, мы ничего не знали и ни о чем не подозревали тогда.
Так вот, все это осталось достоянием истории на том, другом, восточном берегу Вислы. А здесь, на западном берегу, куда мы переправились на рассвете, мертво. Никакого движения. Пусто, безлюдно. Брошенные немецкие окопы, рассыпанные во множестве патроны, пулеметные ленты, расстрелянные неполностью и зарывшиеся в снежный песок дула пулемётов с ребристыми глушителями.
Дорога идёт среди бесконечных минных полей, огороженных в несколько рядов колючей проволокой на высоких столбах, с табличками на немецком языке.
Наконец, выбрались из минных полей и вышли опять на шоссе. Стрелки указывают, что двигаемся на Модлин. Это значит,что обходим Варшаву с севера.
Неожиданно впереди, в стороне от дороги, мы увидели первые трупы.
- «Фрицы, фрицы,» - раздалось приглушенно по колонне.
Подошли поближе.
Оказалось, что это трупы наших солдат, лежащие кучкой в разнообразных позах. Один труп без головы, вместо нее положена каска, каким-то сердобольным солдатом. Двое других забинтованы. Вероятно, умерли уже после перевязки и теперь лежат вместе с ненужным поломанным домашним скарбом, у края дороги, припорошенные выпавшим ночью снежком.
Настроение у солдат сразу упало. Прекратились разговоры, шутки, смех. Все идут, настороженно вглядываясь по сторонам.
Вот ещё один наш лежит в канаве.
А вот, наконец, и фрицы - один лежит на спине, с босыми ногами, без штанов и белья - кто-то снял. Дальше, на левой стороне дороги, две лошади с задранными вверх ногами, вздутыми до невероятия животами, и выкаченными глазами. За лошадьми опять немцы и все, как один, раздеты.
Так и дальше тянется эта дорога, дорога смерти и разрушений - раскуроченные снарядами и обгоревшие автомашины, наши и немецкие, повозки, смятые орудия, танки обгоревшие, с порванными траками, брошенные велосипеды, опятьвздутые трупы коричневых лошадей, трупы людей, то в серых мятых шинелях - наши, то раздетые догола - немцы, потом ещё лошади, и ещё и ещё людские останки, заносимые падающими реденькими снежными звездочками.
Глаз и мозг уже стали тупеть и привыкать к виду разрухи и смерти вокруг, повсюду.
Уже многие из солдат с любопытством подходят к трупам, рассматривают дотошно, шевелят их ногой, осторожно пока.
Но если немецкие трупы вызывают у солдат некоторое оживление и обмен удивлёнными фразами, то трупы наших обходят молча, поглядывая искоса, даже отворачиваясь, особенно узбеки, совсем павшие духом. Лица их посерели, а чёрные глаза их выражают нескрываемый ужас и какое-то жуткое недоумение.
Русаки же даже пытаются острить, храбрятся друг перед другом, стараются казаться бесшабашными, но их тоже выдают глаза. По моему, сильнее всего действует на психику безмолвие и одиночество брошенных трупов в снежных полях чужой земли.
Надежда... У всех она теплится в самом потаённом уголке тревожно колотящегося сердца, такого беспомощного перед лицом бронированной, изрыгающей стальной огонь, смерти.
Слепая, неумирающая надежда, что минует, как-нибудь, его пуля-дура, что не вскинет его в воздух затаившаяся мина и не оторвёт рук и ног, что не разнесёт его тело на мелкие куски вражеский снаряд, что не превратит его в мокрое кровавое месиво свалившаяся с неба бомба.
Ну, а уж штыка-то, чего бояться? Тут уже на равных, кто кого, кто ловчее и смелее - тот и жив.
Страх теснится во всех сердцах, это нормально и естественно, равно все понимают, что не узнать, когда и откуда набросится на тебя, нежданно-негаданно, смертушка твоя, в каком-таком облике, под какой личиной - никто этого не знает.
Ещё хорошо, ежели разом, - хлоп! И сердце стало, и нет тебя... а если не сразу, если... Эх, лучше и не думать.
Но все думают, каждый свою думу, и шагают, шагают навстречу неизвестной судьбе своей, с трудом вытягивая намокшие отяжелевшие ботинки из снежно-песчаной смеси, налипающей на подошвы.
Но, всё-таки, великое это дело - строй, организованная людская масса, и командир над ней, облечённый властью живота и смерти над подчинёнными. Ведь боятся, боятся смерти все, без исключения, и солдаты и командиры, но идут, идут строем прямо на неё. Я, как и все, тоже боюсь и не хочу умирать, тоже хочу, в тайниках души, уйти, убежать отсюда подальше; туда, домой, в свои мирные родные места, к своим близким, в уют жилья, любви и внимания, но, вот, шагаю, как и все, в строю, пытаюсь цинично шутить, и это удаётся; хорохорюсь, делаю вид, что всё мне нипочём, всё трын-трава.
Да и как показать трусость свою, свой страх перед смертью? Ведь вон нас сколько, - батальон, восемьсот человек, и все мы равно под одной и той же угрозой, и все мы таим одну и ту же надежду, что не я, а кто-то другой, все надеемся выжить, уцелеть.
И наш, не обстрелянный ещё батальон, длинной растянувшейся лентой серых одинаковых шинелей, ползёт дальше и дальше, на запад, на Берлин, постепенно редея.
Что теперь трупы? Трупы — тьфу! Привыкли к ним, как к естественным дорожным предметам - деревьям, разрушенному жилью, изломанным телегам, машинам, танкам, вспухшим останкам лошадей.
На запад, вперёд, вперёд и вперёд стремится поток машин, повозок и серых шинелей, среди них и батальон наш. Только вперёд, только вперёд, навстречу никакого движения, никого.
Нет, ошибся.
Навстречу, мимо нашей колонны, по обочине дороги движется одинокая тёмная фигура человека. Когда фигура равняется с нами, вижу, что это рослый поляк, судя по одежде. На нём старая чёрная шапчонка с длинным козырьком и поднятыми ушами, какой-то, тоже потёртый, грубого чёрного ворсистого сукна не то казакин, не то полупальто, серые хлопчатые штаны заправлены в рыжие мягкие сапоги.
Проходя мимо, он не глядит на нас, даже будто и не видит нас. Мне даже показалось, что он неестественно иронически улыбнулся в пространство. Или этомне только показалось? Я оглянулся, пытаясь рассмотреть его, но он уже был далеко, шёл крупным ровным шагом, не оглядываясь.
Мы двигались дальше.
Дорога то поднималась на холмы, то спускалась в низинки. С возвышенности, на которой сейчас находился наш батальон, вернее наша замыкающая рота - остальные роты уже спустились в низину и входили в лесок - было видно неподалеку внизу маленькое селение из уцелевших одноэтажных домиков, похожих на наши украинские хаты.
Из труб двух домиков струились голубые дымки. Значит, кто-то живёт там. Эти дымки были первыми знаками на замершей полностью жизни.
Да и на склоне холма, под нами, копошились маленькие фигурки ребятишек-мальчишек, съезжавших с горки на каких-то странных предметах, только не санках, это было видно и отсюда, издали.
Мальчишки как раз подтаскивали на веревках на наш холм, эти предметы. Когда они приблизились, добравшиеся до половины склона холма, я увидел, что они волокут на верёвках голый труп, застывший с ногами, задранными кверху, напоминая большую рогульку.
Увидев наши изумлённые лица, мальчишки озорно поглядели на нас, со смехом уселись на голый труп, поворотив его на спину, ногами вверх, один впереди, ухватившись за лодыжки трупа, другой сзади, держась за переднего, и с гиканьем лихо покатились вниз с ускоряющейся быстротой, как на санках.
А снизу, уже другие мальчишки, тоже по двое, втаскивали на холм ещё два голых трупа, тоже таща их привязанными верёвкой за шею.
Как видно, они уже давно катались таким образом с горки, так как вниз по холму видна была накатанная до блеска спинами трупов дорожка.
Меня, почему-то, не удивило это зрелище, но захотелось посмотреть поближе и расспросить озорников, чьи это трупы.
Я обратился к взводному, прося разрешения выйти из строя, под предлогомразвязавшейся обмотки на левой ноге, надеясь чуть задержаться, потянуть время, пока батальон не уйдёт, и подробнее рассмотреть трупы.
Но взводный не разрешил, сказав, что скоро будет привал, вот тогда я и подтяну обмотки. Пришлось подчиниться, с сожалением, и смотать обмотку на руку.
Двинулись дальше. Смех и гиканье сорванцов всё ещё долго слышалось издали. Как видно они продолжали свои снежно-трупные соревнования.
Минут через пятнадцать-двадцать ходу, в самом деле, был объявлен привал. Наша рота, как замыкающая растянувшуюся колонну, всегда страдала при этом. Пока мы подтягивались к месту привала, другие роты давно уже успевали оправиться и отдыхали, кто сидя, кто лежа на снегу, по обочинам дороги. Была дана команда и нам -"вольно и оправиться". Я уселся в сугроб и занялся прилаживанием обмотки, стараясь обернуть ногу, как можно плотнее.
Вдруг услышал голос взводного:
- Боец Оленев, подойдите ко мне!
С трудом расправляя не отдохнувшие хрустящие суставы, я поднялся и отвечая - "Есть подойти!" - подошёл к взводному, не ожидая ничего хорошего.
- Вас вызывает ротный командир, отправляйтесь немедленно в его распоряжение.
Ответив - "Есть!" -я пошёл разыскивать ротного в голове колонны. Он сидел на пустом патронном ящике и, что-то писал на тетрадном листочке, подложив планшетку.
- Боец Оленев прибыл по Вашему приказанию, товарищ гвардии старший лейтенант!
Ротный оглядел меня внимательно и взгляд его смягчился.
- Оленев, ты помнишь, где мы последний раз останавливались на ночёвку?
- Да, помню, в каменном доме, слева от дороги.
- Правильно. Вот там, в подвале, задержался штаб батальона. Отнеси срочноэто донесение и возвращайся вместе со штабом назад. Вход вподвал с задней стороны дома. Всё ясно? - и он передал мне сложенный вчетверо листок,
- Отправляйтесь!
- Есть отправляться! - и я лихо сделал поворот через левое плечо и бодро прошагал первые несколько шагов.
А как только скрылся с глаз ротного, то сразу обмяк и, прихрамывая, поковылял мимо своей роты, обратно на восток, даже не взглянув на взводного.
Движение на шоссе, почему-то, прекратилось, и шагал в полном одиночестве.
Вот и тот холм, с которого час назад катались сорванцы-мальчишки. Сейчас их нет никого, разошлись, наверное, по домам, подумал я.
Внизу одиноко валяются три раскоряченных трупа, служившие санями. Я не поленился спуститься ниже, по протоптанной мальчишками тропинке и смог вблизи рассмотреть трупы. Все трое были молодыми парнями. У всех троих были напрочь вырезаны половые органы и на их месте зияли сине-черные, забитые снегом, раны. Глаза у одного были выдавлены чем-то. У двух других, в оскалах синих ртов, белели целые ровные зубы. Спины всех были ободраны от скольжения по снегу. Руки у всех сжаты в кулаки и прижаты к груди. На шее у одного всё ещё была привязана верёвка, за которую его втаскивали в гору.
Так дик и нереален, при всей реальности, был вид этих раскоряченных, изуродованных тел молодых парней, что я огорчённо сплюнул и пошёл вверх к шоссе.
Так и не удалось мне узнать, чьи это были тела. Вероятнее всего,немецкие. Так думать было мне спокойнее.
Шагая дальше в одиночестве по шоссе и размышляя о нелепости человеческихсудеб, я почти не смотрел по сторонам, уже зная эту дорогу, как вдруг моё внимание привлёк тёмный предмет, лежавший справа от дороги, в кювете.
Что-то знакомое показалось мне в этом тёмном пятне. Я остановился и сразу же узнал его. Это был тот поляк, что шагал нам навстречу и, как мне тогда показалось, иронически улыбался, не глядя ни на кого. Вон подальше валяется и шапчонка его, с торчащим козырьком. Поляк лежал лицом вниз и был мёртв, застрелен. Крови на снегу не было, но на затылке поляка, виднелось маленькое отверстие и запёкшаяся кровь на спутанных серых волосах.
Значит, был застрелен и сброшен в кювет. А ведь ещё меньше часа тому назад он был жив и шагал куда-то на восток, вероятно поближе к дому.
Кто же застрелил его и почему?
Постоял я немного над ним, поглядел в его простреленный затылок с густыми спутанными серыми волосами и, ещё раз сплюнув, уж не знаю, в чей адрес, зашагал быстрее в штаб с донесением.
