Авторский блог Виталий Яровой 15:58 28 января 2020

Без Бога

5

Всю сознательную жизнь Чехов прожил без Бога, веру в Которого утратил в самой ранней юности – без всякой возможности восстановления ее в дальнейшем. Однако тоску по ней, по потерянному Творцу пронес через всю жизнь и сумел выразить ее как мало кто может. Собственно, эта тоска и является главной темой всех его пьес и большинства из зрелых прозаических произведений, в которых Бог скрыт под весьма непрозрачными псевдонимами, часто вычурными – вроде пресловутого «неба в алмазах». 

Довольно циничный человек, пытающийся осмыслить сложнейшие вопросы, поставленные временем на почве бытового философствования, в бытовом разрезе, в рамках чисто бытовых  критериев без привлечения категорий бытия, он и саму жизнь неизбежно должен был воспринимать как бессмыслицу, как тупик.

Он так ее и воспринимает.

Взгляд Чехова на мир, что бы там не утверждали – это взгляд собаки Каштанки. Взгляд, как нельзя лучше приспособленный к наблюдению и классификации наблюдаемых типов и явлений, но не дающий никаких поводов к дальнейшему анализу.

Обладатель огромного таланта, врожденного чувства литературной формы, с годами выработанного филигранного писательского мастерства, Чехов постоянно испытывает растерянность то ли перед своим даром, то ли перед создаваемым его усилиями миром. Призвав жизнь на страницы своих произведений, он, вслед за любимым им Лермонтовым, явно не знает, что с этой жизнью делать. Пушкин, к примеру – знал: он доверялся путям, которыми вел его Бог с целью разрешения возникавших и со временем осложнявшихся литературных и жизненных задач.

Чехов же, который почти принудительно заставлял себя быть атеистом во имя неясных ему самому целей – не доверял никому. Себе – в том числе. Он постоянно описывает тупики, воспринимаемые в качестве единственной фактологической реальности, словно забыв, что из любого тупика есть выход. Другой вопрос – есть ли охота его искать.

Чехов, вроде бы, ищет. Но, как сын своего рационалистического века, часто на головном уровне, тогда как его должно было подсказать сочетание ума с сердцем. У Чехова же они едва ли не изначально существовали обособленно друг от друга. Потом, по мере того, как он возрастал вначале во врачебном, затем – и в писательском мастерстве, они все больше расходились в разные стороны, а к концу жизни пришли в состояние совершеннейшего разлада. Об этом свидетельствуют его исполненные отвращения к жизни предсмертные письма.

Может быть, врачевание и писательство, вопреки распространенному мнению – вещи несовместимы: врачевство зачастую вырабатывает в чем-то оправданный, но чисто физиологический взгляд на человека, да и, пожалуй, на мир; писательство же, как правило, оперирует концептуальными критериями идеала.

Кажется, Чехов терялся между двумя этими полюсами, до конца не будучи уверен, какую из двух этих точек выбрать. Отсюда проистекает и некая двойственность его интонации, повергающая в недоумение большинство из читателей: некоторым он кажется пессимистом, некоторым – оптимистом, некоторым, самым глупым – юмористом, но вот моралистом – никому. Между тем, моралистом он, кажется, стать не прочь – и уже потому, что и его персонажи, и, через них – он сам, постоянно находятся в поисках некоего высшего идеала, по крайней мере – постоянно о нем говорят.

И при этом производят впечатление хамов, ибо не испытывают ни малейшего уважения ни к Богу, ни к религии, ни к Отечеству.

Некоторые представление о них могут дать воспоминания вдовы Достоевского – в особенности в части, содержащей описание отпевания мужа. По окончании его, вспоминает Достоевская, сторожа были удивлены, не найдя на полу ни одного окурка, тогда как после других служб пол был буквально ими устлан, так как многие из приходящих в храм интеллигентов, томясь их длительностью, тайно курили в кулак.

Напомню, что Достоевский скончался в 1881 г, и в числе упоминаемых вдовой посетителей церкви (а это были именно посетители, «захожане», по нынешней терминологии, приходящие в храм только затем, чтобы получить нужную для продолжения служебной карьеры справку об исповеди и причастии) вполне могли бы оказаться томящиеся скукой чеховские герои, ни одной минуты не могущие прожить без стопки и закуски (что уж говорить о неизменной папироске) и воспринимающие и личную, и общественную, и уж тем более - религиозную жизнь, как бесконечную, утомительную, теряющуюся в тумане плоскость без просматривающихся вершин и пиков. В первых рядах, наверняка  оказались бы: Гуров из «Дамы с собачкой», оба героя «Палаты № 6», а также многочисленные персонажи пьес с их горячечными мечтаниями о Москве, да о небе в алмазах; да и сам подавляющий зевок автор, наконец.

Какого же рода это томление? Возможный ответ: Бога они перестали слышать, а тоска по Нему – не отпускает. Причем она, думается, лишь бледное подобие той, которую испытывал автор, выросший в семье, где неукоснительное и ежедневное домашнее прочтение всех церковных служб было правилом, и он, по сыновнему долгу, внушенному благочестивым отцом, на них присутствовал и прекрасно знал их последовательность. Но не в это ли же самое время, вполуха слушая стихиры, тропари, кондаки и кафизмы, может даже – не скучая, но и не молясь, он предавался неторопливым размышлениям, схожими с теми, каким продолжает предаваться уволенный со службы и сходящий с ума доктор Рагин в «Палате №6», которой уподоблена вся Россию. А, может быть, уже тогда обдумывал, как будет изживать из себя пресловутого раба. Какого именно раба – этого он ни тогда, ни позже вряд ли мог объяснить даже себе самому. Другим – тем паче.

Уж не раба ли Божьего?

Трудно поверить, что Чехов, со своим удивительно чутким на разнообразные влияния извне душевным аппаратом, посредством которого он каким-то внутриутробным чувством все, кажется, понимающий в этой удушливой, плотяной, сжимающей его со всех сторон жизни, гнал от себя достаточно простую, понятную непредвзятым простецам мысль, что несвободу, находящуюся внутри, сам по себе, лишь на себя самого надеясь, человек изжить не может, от нее может освободить только Бог. А раб Божий, предавший себя до конца Хозяину – и есть наиболее свободный человек. Потому что, видя его преданность себе, Бог ему эту свободу дарует.

Свобода же Чехова,  которой он уповал добиться, неизбежно ограничивалась многими обстоятельствами.

В жизни литературной – мнением либеральной общественности, с которым нужно было считаться для того, чтобы печататься, - мнением, в угоду которому он изменял своим мыслям, уродовал свои произведения, пристегивая к ним слюнявые финалы – в «Скрипке Ротшильда», в «Дуэли», в «Попрыгунье».

В жизни повседневной – унижающей зависимостью от ненужных житейских влечений, пошлость и рутинность которых он прекрасно осознавал, но не мог отвергнуть уже в силу подчиненности этой рутинности как неприятному, тягостному, но все таки неизбежному факту существования. Что самое существенное – рутина эта до того опутала его лично, что даже смерть он встречает в ее духе, без исповеди и причастия, в стиле свободомыслящих героев прогрессивных романов – с бокалом шампанского в руке и бессмысленной фразой: «я умираю», произнесенной почему-то по-немецки.

Смерть эта оказалась почти неотличимой от смертей, неоднократно им описываемых, в «Гусеве», например, в «Палате №6». Память о Боге он  изжил - жизнь как была, так и осталась бессмысленной. Подобно тому, как герой рассказа «Студент», самого любимого из им сочиненного, всю Страстную пятницу блуждает по мрачному зимнему лесу, так и Чехов блуждал по своей беспросветной, лишенной Бога жизни, видя в ней лишь нагромождения неразрешимых противоречий и нелепостей.

Из-за этого и читателю так неуютно в чеховском мире, очень напоминающем цирковой балаган с несчастными дрессированными животными во главе с умным клоуном, атмосфера которого так точно описана в «Каштанке». Они, эти животные, почти неотличимы от чеховских людей, они очень чутко воспринимают окружающую действительность на уровне запахов, шумов и цирковой мишуры, развешанной по стенам. Но и законсервированную тоску, подползающую к ним и темных цирковых закоулков – тоже. И за этой тоской они чувствуют, не могут не чувствовать нечто Высшее, остающееся вне их понимания.

Это ощущение заставляет каждого из них перед смертью забиваться в облюбованный глухой, невидимый для других угол и оттуда, неслышно для всех, тихонечко скулить о Нем.

Чехов единственный в своем роде мастер словосочетаний, передающих тоску  бессмысленно проходящей жизни (самое знаменитое из них – «Мисюсь, где ты?») Но именно в «Каштанке он находит то единственное междометие, нет, даже звук, выраженный собачьим поскуливанием, отражающим настроение и его героев, и его самого: «ску-у, ску-у-у».

И вправду: скучно в этом возвращающем нас в состояние неразумных тварей мире. Но ведь ничего другого, помимо этого состояния, Чехов нам и не обещает – ни на этом свете, ни на том.   

Подписывайтесь на наш канал в Яндекс.Дзен!

Нажмите «Подписаться на канал», чтобы читать «Завтра» в ленте «Яндекса»

Комментарии Написать свой комментарий
28 января 2020 в 16:30

Материал для учеников выпускного класса Средней школы!?? Хотел бы видеть мою прекрасную учительницу по литературе по фамилии Подрубайло(имя и отчество запамятовал) 10-в класса после прочтения этой статьи в 1957году... Мы тогда понимали Антон Павловича несколько иначе ...

28 января 2020 в 17:06

Религия и литература- это разные виды искусства. И может быть верующие просто ревнуют теряемую паству, братию к литературе, к хорошим писателям.

28 января 2020 в 19:48

Очень хороший материал. Я мало имела дело с врачами, - Господь наградил меня прекрасным здоровьем, - но запомнилось: они внутренне не подготовлены ВОСПРИНИМАТЬ БОГА, как реальность. Для меня же - бывшей до зрелого возраста не верующей ни в Бога, ни в черта, - первое же соприкосновение с БОГОМ, благодаря первому в жизни погружению в Святое Благовествование от Матфея, навсегда отложилось в душе, как Откровение свыше, причащение СВЯТЫХ ТАЙН, и ВСТРЕЧА с духовным уровнем Бытия, о существовании которого, на протяжении многих лет жизни, и не подозревала. Не знала, что человека ведёт по жизни не голова, а сердце, которое и есть орган высшего познания истинного Бога. Это незнание и помогло мне почувствовать жизнь в ее целостном восприятии, то есть как жизнь чистой души, любящего все живое сердца, и пытливого ума.

28 января 2020 в 20:13

С христианской точки зрения человек трехсоставен и состоит из: духа, души и тела, причем высшее начало в человеке – это дух. Это та сила, которую вдохнул Бог в лице человека, завершая его творение.

Но дух самоутверждающейся человеческой гордыни стал господствующим духом "просвещенного" времени, он стремится на место веры в Бога утвердить веру в себя, а голос совести, как обличающий это заблуждение, усыпить и подавить.

Существование духа отрицается, игнорируется, на первый план выступает душа, то есть область ума, чувства и воли, и она-то, эта душа, низшее по сравнению с духом начало, занимает первое место в жизни человека, область духовного ему чужда, а потому он не может понять и принять то, что происходит от Духа Божия.

Но как бы человек ни подавлял в себе требования духа, они все же заявляют свои права. Дух рвется к Богу и, не находя выхода своим стремлениям под грубым насилием, которое чинит над ним самоутверждающаяся человеческая гордыня, он довольствуется, так сказать, «суррогатами», которые изобретает для его успокоения человеческая гордыня.

Вместо подлинной религии какое-либо туманное философское учение, или теософия, или спиритизм, или еще что-либо подобное, а вместо церкви – храм науки, или театр, или балет, вообще что-либо из области душевной жизни, могущее увлечь собой человека. А когда человек, созданный по образу и подобию Божию, отрекается от своего высокого достоинства, становясь плотью бездушною, он сам изрекает себе смертный приговор.

Единственный путь спасения человечества – это путь духовной жизни, но не той «духовной» жизни, которую подносят современному человеку его культурные вожди, а подлинной духовной жизни, проявления которой заключаются в стремлении человека к Богу, искании общения с Богом и желании жить по Его святой воле.

Судьба прекрасного безбожного Чехова с его тоской, убивающей надежду на обретение смысла существования, даже не смотря на его стремление ко всему прекрасному (одежда, мысли и далее по списку), являет как губительно для человека забвение духовной жизни, подмена ее «душевностью» и ниспадение в область «телесности».

Понимание этого чеховского безбожного сиротства наполняет жизнь и творчество Чехова важнейшим духовным уроком для его читателей. Чехова нельзя не любить, а где любовь - там Бог...

Автора благодарю за эту публикацию.

28 января 2020 в 21:47

Как врач скажу, что врачевание писательству и обратно не помеха.
Далее. Если у человека совесть и стыд на месте , то он как бы с Господом.
И он имеет полное право считать, что он с Богом в душе.
Или в мыслях о какой то непостижимой сущности бытия,
которая вовсе не обязана отвечать на адресованные к ней чаяния.

Многие идеализируют Чехова, а я уже давно этого не делаю,
так как он сказал однажды: если некто трезвенник, надо посмотреть, не сволочь ли он?

Вот вам и врач! Теперь понятно, почему врачи придут к трезвости последними.

1.0x