Author: Василий Бабанский
Title: ХОЛОДНАЯ БАЛКА
No: 04(128)
Date: 25-04-2007
отрывок из поэмы
Памяти Владимира Высоцкого
На площади перед театром
С утра толчея и галдёж.
У касс суетливо-азартно
О чем-то шумит молодёжь.
Еще бы! Невиданный случай:
С концертом в шахтерский Донецк
Приехал тот самый, – хрипучий, –
По слухам, опальный певец.
Опальный, а значит гонимый...
О, эти два слова подчас
Синонимы слова любимый.
Народ милосердный у нас.
Но как притягательна жертва!
Вон сколько наехало... Страсть.
В театре за час до концерта
Уж яблоку негде упасть.
И тем, кто сегодня не в зале,
Услышать певца не дано.
Они все у выхода ждали,
Чтоб взять хоть автографы. Но...
***
Еще у певца от оваций
Назойливо пело в ушах,
К нему за кулисы прорваться
Успели директоры шахт.
И вот уже штатс-генералы,
Согнав сановитость с лица,
Стоят перед бардом усталым,
Вовсю аллилуйя певца.
– Вот это по-нашему, в точку!
– А главное, всё – в новину.
– Ну, врезал, едри его в почку,
Про золото. – А про войну?!.
– По власти прошёлся без страха.
Выходит, есть суд и над ней...
– А как вам намёк на жирафа,
Которому сверху видней?
– Про баб лишь, браток, маловато.
Всё больше про нас, вахлаков.
...По скулам певца угловатым
Катались узлы желваков.
И гомон хвалебный все таял,
А вскоре и вовсе умолк.
В кругу орденов и медалей
Стоял он, как загнанный волк.
Но странно: внутри того круга
Звучал не враждебный мотив,
А скрытый, как ласковость друга,
И чуть грубоватый интим.
Он рвал этой близости нити,
Смежив отстраненно глаза:
– Устал, мужики. Извините,
Что мог, я со сцены сказал.
– Устал он... Подумаешь, новость.
А ты к нам в забой походи!
И все обернулись на голос
Владельца Звезды на груди.
Крепыш, выше среднего роста,
Пучок седины на висках.
Ба, это же сам Белохвостов –
Затейщик, каких поискать.
Мужик в генеральских погонах,
Чуть сыпок, но статен собой,
Он сам начинал коногоном
И знал, что такое забой.
Отменной горняцкой закваски,
Крутой матерщинник, вожак.
Дрожали шахтерские каски
От ругани в три этажа.
Держал для разъезда пролётку.
Хоть "Волги" менял, что ни год,
И за голенищами плётку
Носил, устрашая народ.
Но всё же при нраве суровом
От горьких в забое утрат
Умел он уветливым словом
Пронять кого хошь до нутра.
При этом с талантом актёра
Менял, не теряя лица,
Тяжёлое слово шахтёра
На тонкую речь хитреца.
Вот он на средину выходит
Косым, плутоватым шажком:
– Тут дело такое, Володя...
Позволь-ка шепнуть на ушко.
И он наклоняется к барду,
Слегка его взяв за рукав
И шепчет о чем-то азартно,
Хоть голос покорно-лукав.
– Хотелось просить бы, не горбясь,
Но тут, брат, не личная блажь.
Челом бьёт директорский корпус:
Ты спой нам особо, уважь.
– Челом бить не надо. Пустое, –
Взгляд барда по лицам скользит, –
Заказ ваш недёшево стоит.
Ведь это уже – эксклюзив.
– Не нищие вышли на сцену.
Смотри, как отъели зады.
Смелей называй свою цену.
– По тысяче с носа. – Лады!
И вот уже чья-то фуражка
Мелькает околышем вниз.
Лишь шорох хрустящих бумажек
Гуляет в тиши закулис.
– Готово! Сквалыжников нету,
По чести сложились "носы", –
И шалый директор поэту
Вручает две пачки "косых".
– Вот тут от меня и от шахты,
А здесь, что собрали на круг.
Теперь уже в наших руках ты,
Знай: нету надежнее рук.
Тут бард от души рассмеялся:
– Ну, это, положим, вопрос,
Кто в чьи теперь лапы попался
И кто кого держит за нос.
Измотан я был не смертельно.
Но чтоб откреститься от вас,
Цену загибал запредельно,
О чём сожалею сейчас.
Простите, я выглядел мелко,
Торгуя стихами в залог.
Но сделка и в Африке сделка.
Не взяли бы только налог.
– Могила! – сказал Белохвостов,
Ведь ты у шахтера в гостях.
Мы знаем: живётся непросто
Тому, кто не служит властям.
Ты правдой о горнорабочих
Пронял до печёнок Донбасс...
Да что ж мы тут лясы все точим?
Ты спой нам про нас ещё раз.
И тёртый чиновный ловчила,
Приобняв за плечи певца,
Выводит, держась за перила,
Со сцены под своды крыльца.
– Притопали. Сборы недолги.
Прошу в экипаж к старику.
В пристяжке мордатые "Волги"
Стоят уже все начеку.
И вот уж ни шатко ни валко,
Сверкая ободьями шин,
На шахту "Холодная балка"
Уходит колонна машин.
***
"Идет охота на волков,
идёт охота..."
Он вдруг умолк,
как задохнулся на бегу
Иль напоролся на невидимое что-то.
Сказал осипло: – Это – не смогу.
И тишь повисла в комнате, как вата,
В неё неспешно голос струн стекал.
Лишь у кого-то звякал виновато,
Дрожа на блюдце, выпитый стакан.
Его накрыл ладонью кто-то нервно,
Как будто тем пред гостем извинясь.
Пытаясь жестом вежливым, наверно,
Восстановить утерянную связь.
Но гость молчал.
И, вглядываясь в лица
Сидящих за столом директоров,
Решал, что лучше:
встать и извиниться,
Иль заявить, что просто нездоров.
Они сидели сдруженно и тесно,
В своём кругу, хоть круг и неширок
Тринадцать боссов угольного треста
Да гость случайный –
автор этих строк.
Ох, этот гость! Частенько он – Иуда.
Его всегда смущало слово "гость".
Коль не сказали, кто он и откуда,
Без Комитета тут не обошлось.
Щеку поэта сводит нервным тиком:
"Ай да страна!
Житья от шпиков нет".
Что ж он со сцен
себя изводит криком:
Мол, в доску свой я, мол,
– не диссидент.
Но вот – не верят.
Ну и дьявол с ними.
Что гость оттуда –
свыкнуться пора.
Ему б лишь этим
не подставить спину
И отработать честно гонорар.
Вон как глядят-то
барственно-хозяйски
И ждут, что будет, выдержку храня.
Так стая серых молча ждёт развязки,
Зажав в кольцо уставшего коня.
Хотя... Постой, какие к чёрту волки!
Ведь он и сам на жертву не похож.
Но отчего-то струны, как иголки,
Вонзились в пальцы,
просто невтерпёж.
Ну да, конечно!
Песня-то с намеком,
В ней не по волку бьют из винтаря,
А по нему – прицельно и жестоко.
Ведь волк – он сам. А эти – егеря.
Но как же часто жизнь меняет роли...
Он изучил все промахи зверей
И за флажки всегда уйдет на волю,
Оставив с носом псов и егерей.
...Он снял со струн
прокуренные пальцы,
Потёр щетину крепко, по-мужски.
– Ну что вам волки –
серые скитальцы?
У вас свои запретные флажки.
И стол ожил, качнулся влево-вправо
И загудел неслаженно, вразброс:
– Уж это точно!
– Как приметил! Браво!
– Да ты, брат, с перцем!
– Стрелянный...
– Непрост...
Встал Белохвостов:
– Слушай-ка, Володя!
Мы не Пилаты, ты – не Иисус.
Нас не смутила б песня об охоте.
Её и так мы знаем наизусть.
У нас свои запреты и оковы,
И в наши души кто только не лез.
Любой из нас, как серый,
офлашкован:
Кто прокурором, кто – ОБХС.
Но есть над всеми егерь и покруче.
Вот ты о нём, избави Бог, не пой.
Побереги себя на всякий случай.
И спой-ка нашу, – ту, что про забой.
***
"Взорвано,
уложено,
сколото
Чёрное
надёжное
золото."
...Строки, до боли знакомые,
Голос – надтреснутый бас
Остро вонзаются в комнату,
Будто вгрызаются в пласт.
Гриф обнимает он ощупью,
Круглой подковой – спина.
С виду – фигура забойщика,
Перед которым стена.
Взмах над гитарой, – и сходу он
Резко отвёл локоток,
Словно бы в жилу породную
Острый навёл молоток.
Вот под щипками-ударами
Пласт, им обрушенный, лёг...
Пел он под стоны гитарные,
Будто рубил уголёк.
И перед нашими взорами
Мрак преисподней вставал.
Чёрное золото. Чёрное...
Уголь и кровь – пополам.
Вслед за словесною замятью
Вмиг оживало быльё.
Каждый в закраину памяти
Что-то упрятал своё:
Мат вперемешку со стонами
От тесноты и жары.
Тёмные норы кротовые,
Дух изопревшей коры.
Лица, надзоркой размытые.
С рельсов сошедший вагон
И с головою разбитою
В луже крови – коногон.
Кто-то припомнил по случаю
Невероятный каприз
Доли забойщика Кучера
С шахты "Наклонная-бис".
Он под завала раскатами,
Чуя погибель нутром,
Руку, пластами зажатую,
Сам отрубил топором.
...Сказы и были шахтерские,
Сколько там крови и бед!
Штольнями тысячевёрстными
Тянется горький их след.
Только на шахтах замечено:
Будь здесь любая беда,
Вслух о смертях и увечьях
Не говорят никогда.
Здесь и в поминки, по малости
Выпив в кругу на "коня",
Горю, равно как и жалости,
Не поддавался горняк.
Но, и напившись мертвецки, он
Пел, на кулак опершись,
Песню про степи донецкие,
Тост повторяя "За жизнь!"
Вот и сейчас, в этой комнате,
Под энергический бас
С первым припевом о золоте
Что-то менялося в нас.
Ясно, лучисто – как в юности –
Преображались глаза.
В них – вместо хмурой угрюмости
Вдруг загорался азарт.
Видано ль? Баловень публики,
Полуопальный поэт
Хоть и за кровные рублики
С ними почти tеt-а-tеt.
"Взорвано,
уложено,
сколото..."
Парень, гляди-ко ты, наш.
Словом весомым, как молотом,
Лупит, нащупав кливаж
Вы, мол, кромешные дьяволы,
Чрево терзая Земли,
Шарик, как мяч, продырявили,
А залатать не смогли.
Божьего страха не чувствуя,
С адом на самой меже
Роете Землю без устали,
Чтоб не копаться в душе.
Да и кого это трогает,
Мрачно там или светло.
Живы одной вы тревогою:
Дать только б людям тепло.
"Взорвано,
уложено,
сколото..."
Ритму стиха в унисон
Кровь, как горячее золото,
Бухает гулко в висок...
Но уже в мелкое крошево
Хриплый рассыпался бас.
Будто бы в лаве заброшенной
С шорохом сдвинулся пласт.
И в наступившем молчании
В диво себе самому
Кто-то утробным молчанием
Выдал протяжное "У-у-у!"
Вслед ему стол завороженный
Охнул. Да так глубоко,
Что даже люстры вдруг ожили
Звонами под потолком.
– Здорово! Песня – фартовая.
– Верно, что мы ради всех
Уголь ворочаем тоннами.
– Выпить за это не грех.
Тут же застолье матёрое
Вмиг обступило певца:
– Дёрни, дружище, с шахтёрами...
– Водочки или винца?
Но, искривясь от смущения,
Гость покраснел до ушей:
– Временно на излечении.
Питух был. И вообще...
Есть у эстрадников правило:
Принял на грудь – так не пой.
Сцена для нас то же самое,
Что для шахтёров забой.
– Ну, не блажи ты про старое!
Друг ты нам или не друг? –
Бард отмахнулся гитарою,
Как от назойливых мух:
– Я ж вам про игрища с Бахусом
Выдал свой стыдный секрет.
Вы вот скажите: под градусом
В лаву спускаетесь? Нет?
То-то же. Здесь я работаю,
Значит, хмельным не дурю.
Пейте, гуляйте с охотою,
Я же пока покурю.
И, поманив меня, быстро он
Вышел за дверь из игры.
Вслед ему пробочным выстрелом
Хлопнул шампанского взрыв...
***
Мы молча стоим на балконе.
Прохладно. Немного сквозит.
Он бережно прячет в ладонях
Горящую спичку. Дымит.
Скупой маячок сигареты
То рдеет, то гаснет во тьме.
С вопросом, участьем согретым,
Он взгляд заостряет на мне.
– Ты, вижу, не куришь? Похвально.
А мне, извини, невтерпёж.
От чуткости вашей повальной.
Не то что закуришь – запьёшь.
Да ты не кривись. Не ханжа я.
Сам в лоск напивался, бузя.
Но сопли насчет "уважаешь?",
Поверь, не прощал и друзьям.
Друзьям, повторяю. А эти...
Ну, с виду – свои мужики.
Но, как там поют в оперетте,
"Они от меня далеки".
И завтра в похмелье зелёном
Солгут, не меняясь в лице:
Мол, песельник, всеми хвалёный,
Давал "под парами" концерт.
По жизни от сплетен и слухов
Принял я вагон оплеух.
Слыхал о беззубых старухах?
Вот эти – страшнее старух.
А впрочем, пошли они в с...ку!
Бессмертие требует жертв. –
Он, будто настроясь на драку,
Поддёрнул подкову манжет.
И без перехода – как в прорубь:
– Сердечко булгачит, небось?
Скажи начистую мне, голубь,
Ты – гость или... вроде бы гость?
Задеть столь обидным намёком
Нельзя лишь того, кто оттоль.
И я со смущённым упрёком
Отверг неприглядную роль.
– Не в каждом прохожем, Володя,
Сидит кэгэбист или мент.
Укор не по адресу вроде:
Газетчик я. Вот документ.
– Ах, вот как?
Скандальнейший случай.
Ну, надо же так оплошать!
В такой атмосфере паучьей
Глядишь, заподозришь и мать.
А, впрочем, прости за укоры
И лучше давай-ка на "вы".
Вступать с вашим братом
в разборы –
Совсем не иметь головы.
И что-то в беседе сломилось,
Как пламя свечи на ветру ...
– За что же такая немилость
К собратьям моим по перу?
Да, в прессе, увы, не без хлама,
Но в ней даже брань и хула
Для вашего брата – реклама,
Какой бы она ни была.
Ведь ругань лишь слабого бесит,
В ней есть потаённый резон.
Скандальчиком лёгоньким в прессе
Не брезговал даже Кобзон.
– Э, бросьте! – Он тушит окурок.
– По вашей печати, дружок,
Я – бард приблатнённых и урок,
Фальшивый хрипун и пижон.
А в общем – кумир подворотни,
Играющий "под пахана".
Но вы, кому пел я сегодня,
Вы что, извините, – шпана?
Я – гость очень редкий в эфире,
Но то, что – украдкой пока –
Едва ли не в каждой квартире
Врубают мой хрип... Это как?!
Добавлю еще по секрету,
Что плёнкой с концертом моим
Легко опоясать планету.
Куда там Кобзонам твоим!
Но это я так, для тебя лишь, –
Он вновь переходит на "ты", –
Ту плёнку, как шлем, не напялишь
От ругани и клеветы.
Вот вывод обидный и странный,
Что сделал известный поэт:
Мол, в песнях моих без гитары
Души поэтической нет.
И с рифмой не всё слава Богу –
Глагольна, проста и т.д.
"Кричу" и "торчу", дескать плохо.
А "Оза" – "стервоза" шедевр?
Вот так мои стоны, печали
Поэт разложил по частям.
Чего же мне ждать от печати,
Которая служит властям?
Я вставил: – Знакомое что-то...
Он тотчас почуял подвох:
– На сцене б сыграл идиота,
Но в жизни... Ну, что я вам – лох?
И хмыкнул: – Прелестная пара –
Чудак-неврастеник и я.
Такой себе Чацкий с гитарой.
Нет, друг, это роль не моя.
На людях я холодно-вежлив,
Как опытный снайпер в бою.
Словесным поносом не грешен
И власти, заметь, признаю.
Но только... не лица у власти.
Никак не пойму до сих пор,
Какой они веры и масти
Но это... иной разговор.
А в общем-то некуда деться
От выбора: лгать или клясть.
Хотите, дам серию лекций
На тему "Художник и власть?"
О, это – мудрёная сфера,
Хоть правда, похоже одна:
Художнику высшая мера
Авансом в ней предрешена.
Бунтарь обречён на свободу
В тюрьме иль в петле умереть.
Холуй ненавистен народу.
А чем это лучше, чем смерть?
В раздумьях над этим предметом
Я смерть бунтаря выбирал,
И мысленно два пистолета
К дуэли не раз примерял.
Но, чувствуя холод металла,
Твердил я себе как урок:
Не хочешь хулы иль опалы –
Будь дальше от власти, дружок.
Но бьют и нейтралов жестоко...
Недаром почти без грехов
Поэты уходят до срока
В тот мир, где не пишут стихов.
Быть белой вороной негоже,
Хвалим ли ты или браним.
А я задержался, похоже...
Но этот дефект устраним.
Он с деланно вялой зевотой
Умолк, прикрывая глаза,
Как будто интимное что-то
Чужому случайно сказал.
.....................
И тут же спохватисто бросил,
Да так, будто губы ожгло:
"Слышь, публика зрелища просит,
А, значится, время пошло".
И, вслушавшись в гомон застенный,
Звучавший все громче теперь,
Коротким тычком, как поленом,
Толкнул тяжеленную дверь.
И в ноздри пахнуло чуть кислым
И жарким застольным душком,
Когда уже дым коромыслом,
А кое-кто и под хмельком.
Все ж гостя там сторожко ждали.
Лишь он посмотрел на часы,
Как рюмочный звон и медальный
Покрыли густые басы.
– Давай-ка, Володя.
– Попросим!
– Устрой-ка душе выходной.
И двое вдруг кепками – оземь:
– А, мо, под кураж – по одной?
И он, расставляя два пальца,
По горлу чертил: мол, не пью.
Боясь оголтело попасться,
Как в омут, в своё дежавю.
Сюжетец затасканный, старый...
Случалось ему (и не раз)
Стоять одиноко с гитарой
В плену вожделеющих глаз.
Подальше от этого плена!
Он сбросил гитару с плеча,
Поставил её на колено:
"С чего, подскажите, начать?"
И кто-то на басовой ноте
Сказал, как пальнул в тишину:
"Здесь есть те, кто выжил на фронте,
Давай-ка, дружок, про войну.
***
"Почему всё не так?
Вроде всё – как всегда:
То же небо – опять голубое.
Тот же лес, тот же воздух
и та же вода.
Только он не вернулся из боя."
Он негромко запел,
Не запел – застонал.
Стали сразу суровее лица.
И в застольный уют
Вдруг ворвалась война,
Как в окно, – ошалелая птица.
Стала комната
Тесной землянкой сырой,
Стул в середке – походной треногой.
А на нём – не актёр,
А дружок фронтовой.
Ну точь в точь. И живой, слава Богу.
Но стекает по струнам
Гитары печаль.
Горе в голосе друга такое,
Что догадкой в мозгу
Начинает стучать:
"Это он не вернулся из боя!
Это он жизнь за друга
В бою положил,
Приняв пулю шальную на вздохе.
А сейчас лишь по случаю
В песне ожил,
Воскрешая нам образ эпохи".
Но уж чёрная тень
Вдруг ложится на стол.
И поникли от тяжести плечи.
Да, на братских могилах
Не ставят крестов.
Ну, а если поставят, то легче?
"Ох, не легче, браток, –
Кто-то шумно вздохнул. –
Крест, он что? Разве лечит от боли?
Горе вот оно где", –
И пиджак расстегнул,
Грудь потёр онемевшей ладонью.
...Ай да публика!
Каждый по виду – кремень,
В чьё нутро – ни щелей, ни отдушин.
А попробуй коснись,
За живое задень,
И увидишь ранимые души.
Он – увидел. И понял:
Вот шанс рассказать –
Пусть келейно и пусть по заказу,
Не на ленте магнитной,
А глядя в глаза,
Всё, что знал о войне. Всё и сразу.
И, как в песне своей же,
Шагнув с колеи,
Он затронул такие сюжеты,
Про такую войну и такие бои,
О которых не пишут газеты.
В той войне театрально
"Ура!" не кричат,
Нет героев парадно-отважных.
Там идет на прорыв
В штыковую штрафбат,
Как на смерть, –
Молчаливо и страшно.
Там не только "Вперед",
А "Ни шагу назад!"
Там порою ни фронта, ни тыла.
За спиной заградительный
Замер отряд.
Смотрит жестко, прицельно,
в затылок.
Ну а тех, кто сломался, –
Лицом на восток
И под залп специального взвода.
...Но всегда есть один,
Он не жмёт на курок.
Кто он? – Враг? Или совесть народа?
Ох уж эти вопросы беды и вины!...
Кто сказал, что чужда им эстрада?
В его песнях – не желчь,
Не изнанка войны,
А одна лишь суровая правда.
Только где же её,
Эту правду, нашёл
Он, не нюхавший пороха даже?
Всем понятно:
Кто ада войны не прошёл,
Так о ней не споёт и не скажет.
Что ж, хороший вопрос.
И его самого
Часто мучила эта проблема:
Отчего с первых строк
Так вцепилась в него
Мёртвой хваткой военная тема?
Ну, положим, военное детство.
Москва.
Лай зениток. Прожекторы. Маски.
У соседа Петра – два пустых рукава.
У Ефрема – штанина в подвязке.
Письма с фронта,
Бедою входящие в дом,
Рвань кровавых бинтов на ограде.
Да платочки у глаз
Неотплакавших вдов,
Да щемящее: "Дай, Христа ради".
Да рассказы отца
Про безусых ребят.
С сединою их клали под флаги...
Он всегда эту скорбь
Пропускал сквозь себя,
И, казалось, седела бумага.
Не случайно средь писем,
Что пришут ему,
Можно часто прочесть и такое:
"Не с тобой ли, браток,
В ту лихую зиму
Отступали мы под Калитвою?"
А записка из зала от "Петьки-бойца"?
Прочитал – и морозом по коже:
"Сын полка, ты живой?
Ну, фартовый пацан!
Мы ж тебя хоронили под Оршей..."
Письма что?
Адресат их безлик и далёк.
Эти вот они, здесь, с глазу на глаз.
В их вопросах всегда
То подтекст, то намёк
Или просто тактичная наглость.
...Так и вышло. Он спел
Всё, что мог, о войне.
Струны выгладил жестом знакомым.
Словно замерло всё.
Лишь в немой тишине
Взвизгнул стул под хозяином дома.
Над широким столом
Он, как глыба, навис:
"Ну, задал ты нам встряску,
признаться.
Ну, орел! Уж прости,
Что не просим на "бис".
Тишина – она громче оваций.
У тебя самого, показалося мне,
Сердце в горле, дружище, застряло.
Ты скажи:
Что так много поёшь о войне?
Та война уж своё отстреляла.
Отстреляла? –
Поэт (он молчал до сих пор
И витал как бы мыслями где-то)
Вдруг взглянул на директора
Остро, в упор:
– Вы то сами хоть верите в это?
Вижу – нет. Ну, а тот,
Кто владеет пером,
Не терзался: "А что было б, если?.."
Мы же дети войны.
Нам за всё суждено
"Довоевывать" – в книге и в песне.
И потом...
Не о прошлой войне я пою.
А о тех, кто хоть раз был на грани,
На пороге беды,
У судьбы на краю,
Если не был убит или ранен.
Есть и в мирные дни
(Ну при чем тут война!)
Те, кто ходит в обнимку со смертью.
Имя им – легион.
Просто в те времена
Их в стократ было больше, поверьте.
– А шахтёры? –
Хозяин стоял наклонясь,
На висках его вспухнули жилы, –
Мы уходим под землю,
На солнце крестясь
И молясь, чтоб осталися живы.
– Это – знаю,
Хоть с вами в наряд не ходил
И крестился, как все, – на иконы.
Но вчера увидал
Столько братских могил.
Их у вас тут зовут терриконы.
Не под ними
Шахтерские кости лежат,
Поле смерти – в глубоких забоях.
И, быть может, сегодня
Ваш друг или брат,
Как солдат, не вернётся из боя.
Душам павшим
Законное место в раю.
А живым?.. Не в аду ли кромешном?
Я об этом ещё напишу и спою,
Если тему осилю, конечно.
– Одолеешь... Ты наш, –
Раздались голоса, –
Но, заметь, мы не серенькой масти.
Наша правда, как жизнь, –
То пряма, то коса.
А душа лишь "под мухою" – настежь.
– Не блажи.
Он в такие вопросы вникал...
Вспомни Гамлета –
Датского принца...
– Ну, тогда за Таганку.
– Подвинь-ка стакан.
– Говорю же, пора освежиться...
И от залпа граненых,
Налитых "под ноль"
Все, кто пил, как-то грузно осели.
"Осыпает, – он вспомнил, –
Мозги алкоголь."
Кто сказал? Ну, конечно, Есенин.
Только там была драма,
А здесь – лишь загул
С заказным на десерт – лицедеем.
И паяц этот – я, –
Он печально вздохнул, –
Фигурально, а также на деле.
Значит надо скорей
Отыграть эту роль,
Не терзаясь взахлеб самоедством.
Для того, чтоб не выдать
Свой стыд или боль,
Есть в запасе защитное средство.
И, слегка подтянув
На гитаре колки,
Он сказал с нарочитой зевотой:
"За Таганку,
Скажу, не таясь, мужики.
Я уж выпил годичную квоту".
Но, чутьем уловив
Настроенье певца,
Хоть и был уже явно "на взводе",
Стол не стал предлагать
Ни пивца, ни винца
С фамильярным
"Да брось ты, Володя!"
Он в ответ,
Оценив их учтивость и такт,
Сам по-свойски тепло улыбнулся:
"Извините, друзья,
Если что-то не так.
Видно, слишком антракт затянулся".
И, набросив на шею
Ремень, как шлею,
Он запел про коней густогривых
И про то,
Как в чужую попал колею,
Хоть и мчал по своей –
Вдоль обрыва.
***
"Я не люблю,
когда мне лезут в душу,
Тем более – когда в неё плюют."
Он когда-то писал,
Что ушёл из хорошего дела,
Ничего не унёс –
Отвалился, в чем мать родила.
Он в бегах не бывал
И в тюрьме никогда не сидел он,
А, гляди, все пытают:
"Какие такие дела?!"
Да дела – вот и всё!
Нет же, лезут нахраписто в душу,
Норовя уличить
В непонятно каком, но грехе.
И вопросом-тычком
По-боксерски колотят, как в грушу:
Что имел, мол, в виду
Ты в таком и таком-то стихе?
Так и хочется взвыть:
"Ах, пожалуйста, смилуйтесь, люди!
Это ж только Эзоп
Мог в кармане держать по шишу.
Мои мысли чисты,
Как пасхальные яйца на блюде.
Что имею в виду, –
Вот о том без финтов и пишу".
Но как адски живуч
Он, упрямый недуг любопытства!
Даже здесь, среди них,
Этих строгих и мудрых мужей.
От занозистых глаз
И вопросов с душком – не укрыться.
Ты, похоже, здесь – цель,
А точнее – живая мишень.
Так и есть. Не успел он
Умело и в общем корректно
Уклониться от темы
Про лично-интимную жизнь,
Как вопрос ему в лоб
Залепил шельмоватый директор,
Тот, кто слева сопел
И с утра был "под мухой", кажись:
– Говорят, ты женат,
На актрисе – француженке вроде.
Выбор, право, хорош.
Знать, владеешь не только пером.
Но ответь по-мужски:
Как с супружеским долгом, Володя,
Если ты в СССР,
А она, извини, "за бугром"?
– По-мужски не скажу,
А скажу – неприлично обижу.
Но ответ все же дам, –
Он ладонью провел по виску, –
Просто я круглый год
По субботам бываю в Париже,
А жена круглый год
Прилетает по средам в Москву.
– Ты серьезно?
– Вполне.
– Сколько ж стоит такая утеха?
Он небрежно махнул:
Мол, не стоит считать, пустяки.
Тут уж сам Белохвостов
Затрясся, как студень, от смеха:
– Как же нас он уел
И поддел на фуфу, мужики!
Впрочем, и поделом:
Не мутите чужого колодца!
Ты прости стариков,
Зло без умысла – меньшее зло.
Лучше вот что скажи:
Как тебе так легко удаётся
Петь про разных людей,
Обрядившись под их ремесло?
– Вы, простите, о ком?
– Да, хотя б о сидящих с тобою...
Кто тут нам заливал,
Что в руках не держал обушок?
А шахтёров воспел,
Будто век отышачил в забое.
То ж не песня, а сказ,
Не в альбоме игривый стишок.
А боксеры, борцы
Или разные там скалолазы?..
Ты о них так тепло
И со знанием дела поёшь.
Ты ж не хочешь сказать,
Что не дрался, не падал ни разу?
Хоть по виду и впрямь
На атлета, гляжу, не похож.
– Как сказать... как сказать...
С циркачами дружил я недаром,
Хоть и сам не гимнаст,
Но хотите, – была не была! –
Я могу хоть сейчас... –
И отставив в сторонку гитару,
Он прошёл на руках
Под веселые "ахи" стола.
Возвратился назад.
Сел на стул, потирая ладони.
И заметил смеясь:
"Видно, делаю что-то не то.
Часто в песнях моих
Фигурируют птицы и кони.
Что ж, прикажите мне
Хлопать крыльями, бить копытом?!
Ну, а если всерьёз,
То, наверное, вот что скажу я.
Я ж притворщик, актер,
По иному сказать, – лицедей.
Мне по штату должно
Влазить походя в шкуру чужую,
Говорить за других, –
И порою не лучших, – людей.
Хоть заметить хочу:
Мне не так и важны уж, конечно,
Ни профессии их,
Ни характеры, ни типажи.
Я пою не о них,
А о том, что волнует извечно, –
О друзьях и врагах,
О предательстве, правде и лжи.
Белохвостов ввернул:
"Ты последнее верно приметил.
Ничего нет подлей
И опасней измены и лжи.
О тебе о самом
Ходят разные слухи и сплетни.
Где там правда, где ложь? –
Лучше сам о себе расскажи.
– Что хотите вы знать?
Сплетни могут быть только плохие...
Я, по слухам, – блатной,
Отсидел и почил "за бугром".
Но, как видите, жив,
Не в тюрьме сочиняю стихи я.
Даже больше скажу:
Не стою на учете в угро.
Про себя не скажу.
Есть субъекты и поинтересней.
Вона, сколько их, звёзд,
Кто "попсу" под "фанеру" поёт.
Моя личная жизнь,
Вся как есть, целиком –
в моих песнях.
Кто не глух и не глуп,
Тот услышит и сразу поймёт.
И, взглянув на часы,
Мол, лимит на вопросы исчерпан,
Он решительно встал
И поправил ремень на плече:
"Обсуждать ремесло
Сочинения песен нелепо.
Просто надо их петь.
А иначе и я здесь зачем?"
Он прищурил глаза,
Будто что-то неясно приметил.
Там, за тенью голов,
На поверхности крашеных стен
Проступали, двоясь
В чуть неровном,
рассеянном свете
То пиратский платок,
То венец на распятом Христе...
Донецк – Киев