Восточная дуга
Сообщество «Круг чтения» 00:00 10 марта 2016

Восточная дуга

Я, не расстававшийся с блокнотом, рифмовал, записывал, переносил на бумагу всю яростную пассионарность жизни, ключом бьющую на площадях Дамаска, на берегах Ливии, на улицах Багдада. Дыхание войны было повсюду, но оно сдерживалось сверхчеловеческой волей ближневосточных "тиранов": Хафеза Асада, Муаммара Каддафи, Саддама Хусейна… Вот в каких условиях рождался мой стихотворный цикл "Восточная дуга", насыщенный предчувствием войны и крови, которая тогда уже сочилась из-под ближневосточного земного тела. Кое-что описал точно, кое-что предсказал, в чем-то ошибся, думая, что в эпицентре будущей войны будет Израиль, но по-настоящему многое из сказанного мною в тех стихах, написанных тридцать лет назад, осуществилось и осуществляется лишь в наши дни. История, вопреки предсказаниям Фукуямы, — не окончена. Она продолжается, и лик её ужасен. В те времена мои стихи, опубликованные в Советском Союзе, были не поняты до конца. Сегодня, когда "последняя надежда Земли" Россия останавливает Третью мировую войну, пришло время еще раз перечитать их.
3

В 70-е—80-е годы прошлого века меня, после моих "идеологических скандалов": дискуссии "Классика и мы", а также письма в ЦК КПСС об альманахе "Метрополь", — если и посылали от Союза писателей за границу, то чаще всего на Ближний и Средний Восток: в Сирию, Ирак, Ливию, Йемен, Египет, Иорданию, Афганистан… Мол, говори там, что хочешь…

А я и рад был: в чреве великих древних цивилизаций кипела живая, кровоточащая, настоящая жизнь. Не то, что в пошлой и полуживой Европе, где встречаешься с какими-нибудь славистами, мелкими диссидентами, газетными папарацци.

Ближневосточная жизнь, напротив, была трагической, мощной, пассионарной. В Дамаске и Багдаде, в священной для шиитов Кербеле, в древней Сане, на берегах Иордана — великого ручейка человечества, который кое-где и перепрыгнуть не стоило труда — я встречал людей, умеющих жертвовать собой ради своей веры, во имя своих пророков и своего народа…

Моими гидами были знаменитые поэты сражающейся Палестины: Муин Бсису и Махмуд Дервиш, египетский поэт Абдурахман аль-Хамиси. Все они знали, что такое войны.

Палестинские писатели проводили свой съезд в Тунисе, на берегу Средиземного моря. Порывы морского ветра трепали полотнище, на котором в окружении двух пальмовых ветвей была оттиснута территория Палестины — словно зелёный наконечник копья, перекрещенный двумя чёрными винтовками.

Мы бродили по развалинам некогда цветущего города Кунейтры, взорванного израильскими солдатами, когда они уходили на Голанские высоты.

В отеле "Хилтон" на банкете я познакомился с огромным арабом, на которого весь зал смотрел с благоговением. Это был один из знаменитых террористов, расстрелявших команду израильских спортсменов на Мюнхенской Олимпиаде 1972 года. Этот великан протянул волосатую лапу, и моя ладонь исчезла в ней. Я задрал голову и встретился взглядом с его — нет, не глазами — с двумя глазницами, в которые были вставлены холодные драгоценные камни, а его грудь, выпиравшая из распахнутой белой рубашки, была покрыта курчавой черной шерстью, как у человекоподобного Голиафа или Гильгамеша.

Каждая из "горячих точек" Ближнего Востока излучала жаркое дыхание войны, только недавно закончившейся в ливанском Бейруте, о чем свидетельствовали ладони поэта Муина Бсисы, с которых еще не сошли пятна от оружейной стали.

А я, не расстававшийся с блокнотом, рифмовал, записывал, переносил на бумагу всю яростную пассионарность жизни, ключом бьющую на площадях Дамаска, на берегах Ливии, на улицах Багдада. Дыхание войны было повсюду, но оно сдерживалось сверхчеловеческой волей ближневосточных "тиранов": Хафеза Асада, Муаммара Каддафи, Саддама Хусейна…

Вот в каких условиях рождался мой стихотворный цикл "Восточная дуга", насыщенный предчувствием войны и крови, которая тогда уже сочилась из-под ближневосточного земного тела. Кое-что из будущего этого раскалённого материка я угадал. Кое-что описал точно, кое-что предсказал, в чем-то ошибся, думая, что в эпицентре будущей войны будет Израиль, но по-настоящему многое из сказанного мною в тех стихах, написанных тридцать лет назад, осуществилось и осуществляется лишь в наши дни. История, вопреки предсказаниям Фукуямы, — не окончена. Она продолжается, и лик её ужасен. В те времена мои стихи, опубликованные в Советском Союзе, были не поняты до конца. Сегодня, когда "последняя надежда Земли" Россия останавливает Третью мировую войну, пришло время еще раз перечитать их.

Два сына соседних народов

такой завели разговор

о дикости прежних походов,

что вспыхнул меж ними раздор.

 

Сначала я слышал упрёки,

в которых, как корни во мгле,

едва шевелились истоки

извечного зла на земле.

 

Но мягкие интеллигенты

воззвали, как духов из тьмы,

такие дела и легенды,

что враз помутились умы.

 

Как будто овечью отару

один у другого угнал,

как будто к резне и пожару

вот-вот — и раздастся сигнал.

 

Куда там! Не то что любовью

дышали разверстые рты,

а ржавым железом и кровью,

и яростью — до хрипоты.

 

Что было здесь правдой? Что ложью?

Уже не понять никому.

Но некая истина дрожью

прошла по лицу моему.

 

Я вспомнил про русскую долю,

которая мне суждена, —

смирять озверевшую волю,

коль кровопролитна она.

 

Очнитесь! Я старую рану

не стану при всех растравлять,

и, как ни печально, — не стану

свой счёт никому предъявлять.

 

Мы павших своих не считали,

мы кровную месть не блюли

и, может, поэтому стали

последней надеждой Земли.

*   *   *

 На краю Карфагенской земли,

на песках Адриатики древней

я увидел — летят журавли

над убогой арабской деревней.

 

Прямо к Северу — к темным лесам,

к старым гнёздам, к холодным болотам…

Синь такая, что больно глазам

Наблюдать за тяжёлым полётом.

 

То, как воины, выстроят клин,

то впрягутся в затылок друг другу,

то отстанет какой-то один,

чтобы криком утешить подругу.

 

Я их встречу в Мезенской глуши,

на пустынных Мещерских озёрах…

Что такое для них рубежи,

мы не можем прожить без которых?

 

Не за ними ли плыл Ганнибал

с боевыми слонами в когортах,

чтобы царственный Рим трепетал,

памятуя о варварских ордах!

 

Родная земля

Но ложимся в неё и становимся ею.

Оттого и зовём так свободно — своею.

Анна Ахматова

 

Когда-то племя бросило отчизну,

её пустыни, реки и холмы,

чтобы о ней веками править тризну,

о ней глядеть несбыточные сны.

 

Но что же делать, если не хватило

у предков силы родину спасти

иль мужества со славой лечь в могилы,

иную жизнь в легендах обрести?

 

Кто виноват, что не ушли в подполье

в печальном приснопамятном году,

что, зубы стиснув, не перемололи,

как наша Русь, железную орду?

 

Кто виноват, что в грустных униженьях,

как тяжкий сон, тянулись времена,

что на изобретеньях и прозреньях

тень первородной слабости видна?

 

И нас без вас, и вас без нас — убудет,

но, отвергая всех сомнений рать,

я так скажу: что быть должно — да будет! —

вам есть, где жить, а нам — где умирать…

 

 *   *   *

Когда о мировом господстве

взревнует молодость — она

за тёмный бред о превосходстве

расплачивается сполна.

 

Чем платит? — юностью и кровью

за угождение страстям,

за то, что силе и здоровью

дан ход по варварским путям.

 

Но если дряхлое колено

закусит те же удила —

тень вырождения и тлена

ложится на его дела.

 

Так в судорожном раже старость,

своим бессильем тяготясь,

впадает в немощную ярость,

столь непохожую на страсть.

 

Дамаск

Побродил по нашему столетью,

поглядел в иные времена…

Голуби над золотой мечетью

в синем небе чертят письмена.

 

То с горчинкой, то нежданно сладок

ветер из полуденных песков.

Я люблю восточный беспорядок,

запахи жаровен и цветов.

 

Шум толпы… Торговля… Перебранка…

Но среди базарной суеты

Волоокая аравитянка

вывернула грудь из-под чадры.

 

Грудь её смугла и совершенна.

И, уткнувшись ртом в родную тьму,

человечек застонал блаженно,

присосался к счастью своему.

 

Может быть, когда-нибудь, без страха,

Он, упрямо сжав семитский рот,

с именем Отчизны и Аллаха,

как пророк, под пулями умрёт.

 

Может быть, измученным собратьям

он укажет к возрожденью путь…

Спит детёныш, в цепкие объятья

заключив коричневую грудь.

 

 *   *   *

Белозубый араб восемнадцати лет,

смуглый отпрыск великих племён,

партизан и бродяга, изгой и поэт,

стал глашатаем новых времён.

 

Но политика — древнее дело мужчин,

а не юношей, вот почему

в силу этой и нескольких прочих причин

пулю в спину всадили ему.

 

Он работал связным и по древней тропе

мимо Мертвого моря спешил,

где когда-то Христос в Галилейской стране

легендарное чудо свершил.

 

Там, где огненной лавою в души

лилась речь о непротивлении злу,

вновь на камне горячая кровь запеклась,

и огонь превратился в золу.

 

Над кустом тамариска колышется зной,

но, убийца, умерь торжество:

если юноша принят родимой землёй,

то изгнания нет для него!

 

*   *   *

То угнетатели, то жертвы…

Чем объяснить и как понять,

что снова мировые ветры

их заставляют повторять

путь возвращения по кругу,

путь переформировки сил?..

Но кто к душевному недугу

их беспощадно присудил?

Сердца людей не приневолишь,

стезя затеряна в пыли…

А нужно было-то всего лишь

обжить родной клочок земли,

чтоб стал он кладбищем и домом,

что был издревле защищён

не долларом и не "фантомом",

а словом, плугом и плечом,

чтобы не тягостные мифы,

а гул работы и борьбы

да тяжкий шепот хлебной нивы

рождали музыку судьбы.

1974-1978

Загрузка...

12 июля 2019
Cообщество
«Круг чтения»
62
Cообщество
«Круг чтения»
3
Комментарии Написать свой комментарий

К этой статье пока нет комментариев, но вы можете оставить свой