Почему умер Някрошюс?
Сообщество «Салон» 18:52 22 февраля 2019

Почему умер Някрошюс?

вечность перестала пользоваться спросом, потребовалась сиюминутная  актуальность
3

Прошло вот уже три месяца со дня смерти выдающегося театрального режиссера Эймунтаса Някрошюса, а я все еще продолжаю о ней думать.

В этой смерти, в общем-то, нет ничего удивительного: почти шестьдесят шесть лет - конечно, не так много, но и не так уж и мало, мог бы, все же, и дальше жить и работать.

Вот только стоило ли?

Сам Някрошюс последние лет пять неоднократно высказывал недвусмысленные сомнения насчет дальнейшей профессиональной реализации. Признавался, что хотел бы бросить театр, уединится на хуторе, заниматься сельским хозяйством… Но, спрошу я вас, кто из нас, так называемых творческих людей, об этом не подумывал? Некоторые эту мысль даже осуществляли, пускай и частично.

Някрошюс, думается, такого себе позволить не мог. И не только потому, что не смог бы прожить без становящейся ненавистной работы – больше, думается, потому, что зависел от многих людей, для которых он был золотой жилой (ему-то самому, насколько я знаю, доставались от этой жилы жалкие крупицы) и которые просто не дали бы ему из театра уйти.

Свидетельство тому – возможность поставить спектакль в родной Литве после долгого перерыва. Но – какой спектакль!

Некрошюс и раннее жаловался, что, в основном, приходится работать не с тем материалом, с которым хотелось бы, но с тем, под который дают деньги. Вот и здесь…

Представляю себе, как уговаривали литовские – уж не знаю – театральные ли барышники, чиновники ли - поставить именно этот спектакль сильно болеющего, разочарованного в профессии, тяжело уставшего от бесконечных мотаний по европейским просторам режиссера. Представляю буквально поэтапно. «Ну, сделай что-нибудь для родной культуры. Да не что-нибудь, сам знаешь: у нас в Литве предпочитают остренько-политическое. Так что,  может, более всего будет уместен плевок в адрес извечного литовского врага – России. Вот сейчас дали Нобелевку какой-то там Светлане Алексиевич. Может, полистаешь, прикинешь, попробуешь».

Ну, прочёл, прикинул, поставил наспех импровизированное действо на тему афганской войны под названием «Цинк» - по бездарной, глупой, лишенной какой бы то ни было поэтичности прозе новоиспеченного нобелевского лауреата.  

Этого последнего спектакля, к счастью, я не видел. Не видел и предпоследнего – по «Голадарю» Кафки. Не хотел смотреть.  

Потому что видел предшествующую им дилогию по «Божественной комедии» Данте.

До этих двух спектаклей к «сумрачному литовскому гению» я относился не то чтобы с пиететом, но уважал – очень и очень. Пожалуй, даже любил, несмотря на то, что считал театральное искусство наиболее грубым видом творчества: Някрошюс, один из немногих деятелей театра, понимал, что такое настоящая поэзия, знал толк в метафоре, многочисленные сценические знаки его были лаконичны, точны и просты, в случае не реализации себя как режиссера он, думается, мог бы состоятся как поэт (почему-то, правда, при этом представляются короткие тексты в прозе). Всегда помнилось, что после учёбы в Москве и женитьбе на русской, с которой (и с наполовину русским сыном) делал большинство из своих спектаклей, его вряд ли можно было считать стопроцентным литовцем (как не являются, кстати, таковыми Туминас, Карбаускис). Не случайно у большинства его спектаклей исходный материал - русский: Пушкин, Гоголь, Чехов, Достоевский, не говоря уж о менее значимых авторах.

Поэтому и московской публикой, и публикой других русских городов он воспринимался почти как свой.

На спектаклях же по Данте между режиссером и москвичами  впервые возникла некая дистанция. Думается, не в последнюю очередь потому, что подспудно почувствовалось со стороны режиссера равнодушие к тому, что он делает. 

Я до сих пор прекрасно помню свои впечатления от первой части дилогии: на протяжении почти пяти часов меня никак не покидало впечатление некой мало осмысленной фрагментарности, цепь по-прежнему точных метафор силилась отобразить сюжет – и не отображала. И было впечатление некой вторичности по сравнении с предыдущими спектаклями. Не только у меня, весь зал (кстати, неудачный – Някрошюсу в тот раз отвели, почему-то, нафталиновый и абсолютно не приспособленный для его спектаклей Дворец на Яузе) был явно разочарован, аплодисменты, что так нетипично для почитателей Някрошюса, в преобладающей части – молодых, были непродолжительны, после окончания зал опустел мгновенно.

Тоже самое – на второй части, длящейся всего лишь час и, вроде бы, не дающей поводу к усталости.  

И хотя через год-два Москва увидела «Книгу Иова», заставившую вспомнить былого Някрошюса, но далее последовало два еще более слабых спектакля, чем дилогия по Данте.

Ну, ладно, положим Някрошюс продолжил бы работать далее. Но что бы ему предложили для постановки после Алексиевич: воспоминания, к примеру, Дали Грибаускайте или нечто еще более вонючее?

Так получилось, что человеческий и творческий кризис Някрошюса совпал с кризисом главного его заказчика - Европы, дух которого - русофобия. Мог ли всерьез поддаться этому духу цельный, сосредоточенный человек, выросший в СССР, получивший профессиональные навыки во время учебы в Москве, при русской жене и двумя полукровками сыновьями. Временно – мог, но на протяжении долгого времени – вряд ли: это бы значило отречься от части себя. Что, повторюсь, при его цельности…. Цельные люди вообще не способны жить шизофренической, двойственной жизнью.

И здесь неизбежна мысль о свободе от духа современности подражающему Богу творца: будь то писатель, будь то режиссер, будь то композитор.

Нынешнему творцу трудно быть свободным. Может, такая свобода существовала раньше, теперь же остался только заказ. Заказ не обязательно прямо социальный, но уж наверняка –  тот, который продиктован духом времени. Это в советские времена можно было противодействовать этому духу (за одно из таких противодействий – спектакль «И дольше века длиться день» Някрошюс даже получил Государственную премию), но в наши дни…

Куда уж дальше – спокойно переживший советские гонения, сводный, казалось бы, наконец, от всех мыслимых и немыслимых обстоятельств, связанный с русскими общей православной верой Арво Пярт – и тот, насилуя себя (будем надеяться – без принуждения извне) сочинил самое худшее из своих произведений – Четвёртую симфонию, посвящённую Ходорковскому.

Что уж говорить о Некрошюсе, целиком зависящего от спонсоров…

Никакому, в сущности, времени Някрошюс, предпочитавший то и дело заглядывать в вечность, не соответствовал и соответствовать не мог. Но вечность перестала пользоваться спросом, потребовалась сиюминутная  актуальность.

И если бы дело было только в велениях времени и в подчинении тем, от кого зависит судьба спектакля – тут ведь больше: дело еще в зависимости от своего искусства. Это только в молодости кажется, что оно тебе подвластно. Или, в лучшем случае, что ты находишься с ним на равных. Но, чем дальше, тем больше, понимаешь, что ты его подчиненный и прикован к нему, как раб на галерах. А если находишься в отношении его еще и в более унизительной зависимости - в силу привычки, а то и чисто материальных причин? Да и мысль о том, что в случае ухода со сцены твое имя будут помнить только знатоки, как бы не отстранялся от нее ее обладатель (а Някрошюс, как никто, избегал всяких проявлений звездности, высокомерно не краснобайствовал на публике, даже на поклоны в конце спектаклей не выходил), тоже ведь играет свою роль…

Эту унизительную зависимость, я уверен, сознавал Някрошюс. Учтём еще почти тотальное давление, диктующее невозможность жить своей собственной жизнью – лишь жизнью, навязанной со стороны. Но ведь не каждый же выдержит отказ от себя. Някрошюс, по всему, относился именно к таковым.

Жить с этим осознанием дальше было невозможно, но и выход из профессии не представлялся реальным. Мало того: в сложившейся ситуации вообще никакого выхода не было. Поэтому, думается, сжалился над ним Бог, прибрал его к Себе…

Это – моя личная версия. Как и насколько она соответствует действительности – не знаю.

Подписывайтесь на наш канал в Яндекс.Дзен!
Нажмите "Подписаться на канал", чтобы читать "Завтра" в ленте "Яндекса"

Загрузка...

Комментарии Написать свой комментарий
22 февраля 2019 в 19:11

А забавно будет, если симфония, посвященная Хоарковскому через лет 70 (когда НАПРОЧЬ забудут - что такое ходоркрвский, какая-такая ходорковский?) - Четвертую симфонию объявят лучшим произведением уходящего века? А автор ЭТОЙ статьи будет еще жив (здоровья и долголетия), и это всё слышать, и помнить вот эту (давно забытую всеми) статью. Как расклад?
Помню любимое: "Давайте до хрипоты спорить о фильмах, котрых мы не видели", - Жванецкий точно вечен. Поэтому всегда нервничаю, читая рецензии о спектаклях, которых не увижу.

Но вот есть авторская рецензия и (Слава Богу!) - портрет героя-режиссёра. И уже есть, что сказать. И скажу самое банальное: человек на заставке - по внешним признакам - не способен на ложь. Очевидно поэтому (это уже почерпнуто из рецензии) - способен на Большое творчество. И еще. Человек на заставке - поживший литовец-умница, чесно отпахавший жизнь, ни за три года, ни за пять лет до смерти - НИКОГО БЫ НЕ ИСПУГАЛСЯ, и не предал бы себя никогда. Простое фото доказывает это БЕЗУСЛОВНО и СТОПРОЦЕНТНО.
Но тогда получается, что вся та "антисоветчина" (эт утрированно, самособой!) - которую так критикует автор очерка, и котрой отдал последние - ВАЖНЕЙШИЕ годы своей жизни Эймунтас, - это и есть ПРАВДА в его понимании! Как бы нам от этого не было горько и досадно...
Но тогда получается, что и рецензия - либо прямая и намеренная ЛОЖЬ, и клевета на усопшего, либо автор рецензии - вообще, в эту тему с улицы зашел? Привесил "национализЬм"... На фига?

23 февраля 2019 в 19:32

"И скажу самое банальное: человек на заставке - по внешним признакам - не способен на ложь..."

Сердце млеет, гадалке внимая,
И на всех перекрестках земли
Выражения лиц не меняя
Благородные лгут короли.

24 февраля 2019 в 15:36

Вот как покойный поставил "Трех сестер".

"В спектакле Някрошюса снижение коснулось всех героев. Если этих Прозоровых отец и угнетал своим воспитанием, то, пожалуй, лишь приучая их «вставать в семь часов». Да еще — заставляя много заниматься физкультурой, о чем свидетельствует прекрасная физическая форма сестер и легкость, с которой они выполняют различные упражнения, в том числе на спортивных снарядах. Что касается «лишних» знаний, в том числе трех или четырех языков, это к ним, скорее всего, не относится. Что касается Андрея (Андрюс Бялобжескис), он, в отличие от героя пьесы, и не ученый, и на скрипке не играет. И, например, высморкаться в скатерть герою ничего не стоит…

Спектакль движется параллельным развитием двух тем: темы нелепо проходящей жизни и темы, связанной с попытками сопротивления такому ходу вещей, выраженными в стремлении к счастью или хотя бы его подобию, поддержке друг друга, и прежде всего — в играх, часто нелепых.

Героинь спектакля, очень молодых девушек, почти девочек, действительно во многом сформировала атмосфера гарнизонной жизни. То, что у этих сестер были денщики, не является только декларацией, звучащей в одной из реплик, как это было в пьесе. Сестры умело пилят дрова. С гордостью демонстрируют свои бицепсы. Курят. Вытягиваются во фрунт. Ловко ползают по-пластунски. Обладание обычными для военных навыками помогает сестрам говорить на одном языке с окружающими их мужчинами.

Пришедшую Наташу (Аушра Пукелите), которой Ирина сразу вручила пилотку, они немедленно начинают экзаменовать на предмет владения спортивными снарядами. Демонстрируя ловкие прыжки через спортивных «коней», сестры предлагают гостье повторить их. Но та, разбежавшись, оказалась под снарядом, за что была тут же резко высмеяна. Отчаянное неприятие Наташи сестрами обнаружилось сразу, при первом ее появлении и было подтверждено ходом «экзамена». В этом неприятии их поддерживает и Анфиса (Юрате Анилюте): иронизируя, она тут же {59} принесла для Наташи крошечного спортивного коня. Почувствовав себя хозяйкой в прозоровском доме, Наташа быстро восприняла некоторые его устои. И вот она уже ловко отжимается, а коня приспосабливает к собственным нуждам.

Армия ассоциируется в спектакле не с интеллигенцией, а именно с нравами казармы. Мир военных здесь далек от того, как характеризует его чеховская Маша: «… в нашем городе самые порядочные, самые благородные и воспитанные люди — это военные…» Он, скорее, похож на мир штатских, каким его видит героиня и где, по ее мнению, «так много людей грубых, нелюбезных, невоспитанных». Именно такие мужчины и окружают сестер в спектакле Някрошюса. Так что из уст Маши звучит реплика, невозможная в пьесе: пьяного Вершинина она характеризует как ничтожество. Героине приходится выплеснуть в лицо Вершинина стакан воды, прежде чем начать говорить с ним. А в один из моментов спектакля ассоциацию с любимым вызывает у нее бревно, поставленное на попа, которым она командует как солдатом.

Реплики и ремарки, подобные этим:
Тузенбах. Давайте выпьем коньяку.

Пьют.

Тузенбах. Куда ни шло, напьюсь сегодня. Выпьем!

Соленый. Выпьем!

Пьют.



Маша. Барон пьян, барон пьян, барон пьян!



Кулыгин. у доктора запой, пьян он ужасно.



Кулыгин. Назюзюкался, Иван Романыч! —

отозвались в спектакле несколькими эпизодами, существенно определяющими развертывающийся перед нами мир. Среди них — сцена вечера в прозоровском доме, когда Вершинин и Тузенбах философствуют, поставив между собой бутылку, повернувшись к залу спиной и согнувшись пополам таким образом, что их головы оказываются между ног. В таком положении зритель и видит их лица. Затем, пьяные, они взгромождаются на коней, неопрятно свешиваясь с них. Реплика Тузенбаха «Буду работать» трансформировалась в спектакле в заявление «Иду работать», после которой герой, отпив из графинчика, бросается на коня. Соленый, как и остальные, пьет из бутылки. Отпив и вылив на себя остатки из рюмок, Соленый и Тузенбах намеренно и грубо задевают друг друга плечами, а потом и вовсе упираются лоб в лоб.

Порой степень снижения героев такова, что их поступки могут показаться неожиданными даже для зрителя, готового, как ему кажется, на сколь угодно радикальную сценическую трансформацию пьесы. Среди таких «неожиданностей» можно назвать хотя бы то, что Ольга, таясь, приблизилась к Маше и Вершинину, наблюдая из «засады» за их первым свиданием с помощью принесенного зеркальца, а также подслушивала их разговор, случившийся после пожара. Вообще, здесь едва ли не в каждой интимной сцене оказываются или подглядывающие, или подслушивающие. Так, например, сестры подслушивают разговор Андрея с его невестой Наташей. Однако и эти подробности навеяны пьесой — вспомним ремарку в первом действии, сопровождающую поцелуй Андрея и Наташи: «Два офицера входят и, увидев целующуюся пару, останавливаются в изумлении». Они ведут себя именно так, а не исчезают в смущении, сделав вид, что ничего не заметили.

В Кулыгине (Витаутас Румшас) и Чебутыкине (Михаил Евдокимов) ничего не остается от той сдержанности, которой обладают их литературные прототипы. Сценический Кулыгин, признаваясь старшей сестре в том, что если бы не Маша, то он женился бы на ней, прижимает Ольгу к бревну так, что той еле удается высвободиться. Пьяный Чебутыкин, играя бумажками, дразнит Наташу Протопоповой, демонстрируя ей сложенную из бумаги поделку, приложенную между ног, а другой бумагой подтираясь, или недвусмысленно раскачивается в такт движениям утюга, который она раздувает. Отпивает из бутылки глоток за глотком вино. Ставит на стол сапоги и, разъяренный, бьет по нему утюгом. Эпизод пьесы с признанием Чебутыкина о разговоре в клубе, когда он предается самобичеванию, ругая себя за собственное лицемерие, воплотился в следующей сцене: герой бегает вокруг стола, на котором он разложил свои штаны, и стегает их ремнем: «Ты Шекспира не читал, ты Вольтера не читал!»

Казарменным играм и шуткам в спектакле нет конца. Офицеры, запросто раздевшись при дамах до майки и взгромоздившись на коней, то и дело демонстрируют свои мускулы. Прибывший Вершинин (А. Латенас), проверяя строевую подготовку сестер, учит их армейскому приветствию и поощрительно треплет одну из них по лицу, словно солдата. Кактус, который Федотик (Таурас Чижас) подарил Ирине (В. Куодите), Вершинин ставит на колени девушке, предложив той вилку с ножом для «употребления» подарка. А сам Вершинин на прощание, когда батарея покидает город, принес Прозоровым в качестве подарка несколько кусков хозяйственного мыла".
http://referad.ru/vvedenie-7-chitate-chaste-1/index8.html