Авторский блог Сергей Сокуров 06:34 6 января 2017

Новая Рождественская сказка

Реальное и воображаемое
19

 

            *

            За военные годы почтальонша Валя из п.о. Знаменка научилась стойко вы­держивать испуганные взгляды матерей и жён фронтовиков. Правда, смотрели они больше на раздутую сумку старой кожи и на  руки, вынимающие  серые треугольники, подписанные чернильным каран­дашом.  Для сотен глаз Заречной улицы эта сумка превратилась  во вместилище горя, а руки его невольной разносчицы  вызывали страх. Но вдруг  девушке  не по силам стала  обя­занность печального вестника. Та «похоронка» шестого января… Утром её надо  было доставить по адресу. Валя несколько раз подходила к дому Гришенковых и всё не решалась тронуть калитку в заборе из штакетни­ка.

            Из  глубины заснеженного двора с низким палисадником выглядывал на улицу боковым фасадом дом в один этаж. Белёная стена, с двумя вытянутыми вверх окнами, напоминала лицо человека, узкое и бледное, с трагическим выражением глаз. Этот дом будто бы постоянно ожидал какого-то не­счастья. И вот оно стучит щеколдой калитки. В одном из окон, через щель между раздвинутыми занавесками,  виднелась еловая лапа. Кто-то подошёл к окну - качнулся, блеснув, красный шар, дрог­нули занавески. Потом скрипнула дверь, и на крыльцо вышла молодая женщина в пуховом платке.

            - Тебе, Настасья! - крикнула Валя и, оставив конверт на лавочке у калитки, торопливо пошла прочь.

 

            Сколь­ко помнила себя третьеклассница Лена Гришенкова, в родительском доме  отмечали два зимних праздника при наряженной ёлке.  Сначала встречали новый год, когда ей разрешали не спать хоть до утра. А через несколько дней наступал «секретный» (говорили старшие) Сочельник, о котором в школе и на улице лучше никому не рассказывать. В ранние сумерки закрывались ставни на окнах.  Вместо керосиновой лампы, висевшей под потолком,  зажигали толстую красную свечу на подоконнике.  Лена получала почётное задание  отследить  с крыльца первую звезду в небе.  Когда девочка с криком «гори-ит!» врывалась  в дом, стол уже был застелен льняной скатертью, вкусно пахло сочиво – рисовая каша с мёдом.  В первых воспоминаниях Лены - за праздничным столом четверо.  Затем не стало бабушки-поповны, и умолкли её утренние молитвы вполголоса в пустом углу кухни. Наконец, когда слово «война»  сделалось частым в употреблении, опустело постоянное место отца под стеной с синей картой полушарий. Теперь только мать и дочь записывали при  свече (уже не красной, а   любой, какая находилась) свои  сокровенные желания  на  бумажных квадратиках, сидя напротив друг друга за бедным столом, довольствуясь чем Бог послал по продовольственным карточкам.   

 

Девочка тревожно озаботилась  поведением мамы по прочтении ею письма с фронта. Впервые старшая Гришенкова умолчала о том, что пишет их родной человек. Лишь бросила нервно: «Погоди, потом». В тот день  у неё, обычно хлопотливой и ловкой,  всё валилось из рук, движения стали замедленными. Она невпопад от­вечала на вопросы дочери, кусала губы и подолгу застывала у окна,  будто кого-то высматривая. Лена не стала дожидаться  напоминания о первой звезде, самовольно вышла на крыльцо, закутавшись в мамин пуховый платок.  Но небо затянуло тучами. Вернувшись в тепло, девочка застала маму сидящей перед пустой тарелкой и гранёным стаканом, наполненным на четверть бесцветной жидкостью.  В тарелке дочери лежал белый сухарь и горсть карамелек - чудо военных лет.  Настойчиво свистел забытый чайник на плите. Ставни остались незакрытыми. На столе чадил свечной огарок в бабушкином фаянсовом подсвечнике в виде «Креста процветшего». Между окнами разодетая для веселья ёлка  обиженно  переживала невнимание обитателей дома.  Когда Лена,  разлив чай по чашкам,  умостилась на своей  особой табуретке, сработанной отцом специально для неё, коротышки,  мама бледными пальцами коснулась стакана: «Помянем нашего папу, дочка».

            **

            А в тот  самый день в спортзале школы, приспособленной под тыловой госпиталь,  очнулся после тяжёлого ранения старший лейтенант Гришенков. И первое, что увидел он, была ёлка. Огромная, пышная, как кустодиевская купчиха, и так же пёстро наряженная, она занимала середину зала, доставая краснозвёздной макушкой до крюка в потолке.

            Потом «вторично рождённый» рассмотрел весь зал - за­бранные деревянными планками окна в косых «андреевских» крестах из газетной бумаги, ряды белых коек вдоль стен, своих новых то­варищей - от безучастных ко всему на свете «не-жильцов», с серыми небритыми лицами, до бравых молодцев, бесстыдно приударявших за медсёстрами.

            Это было потом.

            Вначале же Гришенков видел только ёлку и медленно, трудно постигал важную истину: он жив. Ещё пришла мысль, что где-то, может быть совсем рядом, сидят его дочь Лена и женa Анастасия у такой же разубранной, только меньшей размером, ёлки; что скоро он увидит иx,  как только избавится от камня на груди и начнёт шевелить левой ногой.

           

Выписали его в начале апреля. Все эти ме­сяцы, неделя за неделей, лейтенант писал домой. Шестое безответное письмо вернулось с пометкой «адресат выбыл». Торопя выздоров­ление, изводя врачей, Гришенков писал снова и снова, пока из поселкового совета Знаменки не пришло разъясне­ние, что Гришенковы, мать и дочь,  эвакуированы в Уфу.

            Одновременно выздоравливающего нашло письмо от почтальонши Вали, в котором та подробно опи­сывала события последних месяцев: как полу­чили в доме Гришенковых «похоронку» на не­го, Павла Захаровича, как при налёте фашистской авиации на речной порт пострадало Заречье - почти всё выгорело. Но дом их остался цел. Она, Валентина, присматривает за ним. Только как быть даль­ше — не знает, ибо перебирается в Си­бирь, к тётке, а ключ оставить некому,   уцелевшие соседи разъехались.

            Гришенков бросился было в родной город, но по дороге передумал: чёрт с ним, с домом! Он представил себе разорённое гнездо — пустое, холодное, немое;  закрытые  наглухо ставни на окнах, словно пятаки на веках мертвеца. И пересел в столице на поезд «Москва-Уфа».

            В городе на реке Белой каменными были только здание вокзала да некоторые строения в центре. Пока медлительный трамвай полз по широким пустынным улицам, лейтенант все вглядывался в окна бревенчатых двухэтажек, гадая, в котором из них нашли приют родные его жен­щины.

            И долго ещё, день за днём, звучали по мос­товым города и в казённых коридорах неров­ные шаги и палка прихрамывающего фронто­вика. Сколько раз, расталкивая толпу, бросался  старший лейтенант к хлебной очереди, к серой усталой веренице людей, выливающейся из проход­ной оборонного завода, где, казалось, мель­кнула... «Простите... Обознался...». Он прекратил поиски в тот день, когда узнал, что поезд, на котором выехали в Уфу его жена и дочь, был разбомблён  под Арзамасом.

            Ранение позволяло Гришенкову остаться в тылу, но ему удалось добиться возвращения на фронт. Он не искал смерти, однако и не пря­тался от неё. И пули пощадили его. Он, уже капитан Красной Армии, демобилизовался, когда ушли в воспо­минания и Прага, и Маньчжурия. Но как толь­ко рука перестала ощущать оружие, им овладела тоска, не то что нестерпимая, но какая-то беспросветная, однообразная, будто заснеженная плоскость без конца, без края. Потянуло в род­ные края, где был он счастлив, где осталась молодость и, казалось, вся жизнь.

 

            ***

            Гришенков долго колесил по вокзальной пло­щади рабочего посёлка Знаменка. Окопная шинель его примелька­лась постовому в кубанке, со шпорами на сапогах и при шашке. Од­нако потребовать документы от новоприбывше­го тот не решался. Сдерживали едва заметная  хромота отставника да следы по­гон, явно офицерских.  Заметив внимание стража порядка, капитан, не желая вступать в разговор с кем бы то ни было, перешёл на рынок,  занимавший часть площади. Толстые от двойных зимних одёжек бабы торговали съестным с  досок на козлах. Бросались в глаза крупные  ржа­ные пироги с горохом и жестяные кружки, прикованные цепями к  прогнутым столешницам. В них, по заказу, наливался компот из сухой груши, без са­хара.

Есть Гришенкову не хотелось. Он направился в бревенчатое заведение под вывеской «Буфет», где было тесно от калек и  счастливчиков, уцелевших на войне и пересидевших её в тылу, за «бронью». Стоя  на отскочке, Павел выпил сто граммов  водки, не закусывая; с кружкой пива вышел  на воздух.  Тотчас «подрулил»  к нему мужик  в рыжем ватнике и треухе «вразлёт», попытался всучить ему ёлку за бутылку. Капитан отмахнулся от него: «На кой она мне? Новый год когда был?» - «Так вить ето, Рожиство». - «Так встречай без бутылки, православный. Иди, гуляй!».

            Уже смеркалось. Гришенков отогрелся в станционном зале ожидания, вновь вышел на воздух. Он знал, что рано или поздно пойдёт на Заречную улицу, и страшился увидеть «потухший очаг»  (вспомнилось из прочитанного). «Почему, собственно, потухший? Ведь в доме наверняка кто-то уже живёт. «Пойду и напрошусь к но­вым хозяевам на ночлег. Объясню всё честь по чести. А если дом пуст, взломаю замок. Хозяин, чай». Так рас­суждал  про себя отставной капитан Гришенков, медленно пересекая вокзальную площадь. Издали увидел того мужика, в рыжем ватнике, с ёлкой. Она-то и избавила фронтовика от сомнений: «Подарок! Принесу в дом ёлку.  Если таковая уже есть  у тех,.. которых вселили, то вторая пойдёт в печь - тоже вещь полезная». Павел  решительно  свернул в сторону неудачливого торгаша. Тот заметил маневр прохожего, затоптался возле товара.

Гришенков уже ощутил обнажённой ладонью клейкий ствол свежесрубленного дерева, как кто-то вскрикнул за его спиной:

            - Ой! Я же первая увидела.

            В сумерках капитан не разглядел лица девоч­ки-подростка. Но вся её худенькая фигурка в коротком пальто выражала разочарование. На голове у девочки была вязаная  шапочка, из огромных валенок выглядывали ост­рые коленки.

            - А я первый взял, - с улыбкой ответил Гришенков, нащупывая в кармане деньги. - Сколько?

            Мужик при виде конкурентов обнаглел:

            - Красненькая.

            -Ну, мироед! Ладно, ради праздника... Что ж ты, красавица,  так поздно  о ёлке вспомнила?

            Девочка шмыгнула носом:

            - Мы вакуированные… Только сегодня домой из Арзамаса вернулись.

            Капитан вскинул покупку на плечо и опять опустил её на снег.

            - А без ёлки никак нельзя?

            - Нельзя, дяденька. Мы ёлкой папу поминаем.

            Смысл сказанного не сразу дошёл до Гришенкова.

            - Тогда держи.

            - У меня нет столько.

            - Держи, говорю. Дарю.

            От радости девочка забыла поблагодарить и что было силы потащила ёлку прочь, словно бо­ясь, что дяденька передумает. Он ещё с четверть часа покружил по площади. Наконец рывком направился к реке.

            Заречная улица, начинаясь от деревянной пристани, круто забирала в гору. Здесь было безлюдно и тихо. На сплошном пожарище чёр­ные колонны дымоходов подпирали тяжёлое небо. Первые уцелевшие дома появились на горе. Окна их были освещены. Метрах в двухстах впереди се­бя Гришенков увидел девочку, тащившую ёлку.

            «Та самая», - подумал капитан. Девочка пересекла полосу света и пропала. С каждым шагом всё труднее становилось хромцу переставлять ноги. А когда во тьме за­белел узкий двухоконный фасад, он и вовсе остановился. И в этот момент вспыхнули окна. Со стеснённой грудью, Гришенков открыл калитку, пересёк двор и приник к одному из окон.         Он увидел стол под картой полушарий, накрытый белой скатертью, печь с духовкой в дальнем углу. Вдоль горницы лежала ёлка. Над ней склонилась та девочка, уже без пальто, но в огромных, не по размеру, валенках. Когда она повернула к окну бледное личико, капитан за­хрипел, будто ему сдавили горло. Девочка бы­ла похожа на его дочь, только лет на пять старше. Ещё не веря своим глазам, он заша­гал, отчаянно хромая, к крыльцу и ввалился в дом.

            Девочка резко оборотилась на грохот в прихожей. Испуг в глазах её сменился удивле­нием. Она смотрела на «дяденьку», медленно узнавая в дарителе ёлки того далёкого, смутно различимого, родного... Так стояли они, разделённые влажным пахучим деревом, пока в дверях спальни не по­казалась нестарая ещё, миловидная женщина в пуховом платке на плечах. Ей не надо было узнавать ночного гостя. И невозможную радость свою она пе­ренесла с таким же достоинством, с каким в своё время приняла весть о гибели мужа.

            И здесь, возле  рождественской елки, мы их на время оставим.

           

****

Опять зима. И новая ёлка занимает завет­ное место в доме Гришенковых. И опять (в который уже раз) Павел Захарович и Анастасия Петровна рассказывают мне свою повесть. С каждым го­дом она обрастает всё новыми подробностями. Снисходительная улыбка Леночки-Елены, которая те­перь уже сама мама, подсказывает мне, что прав­дивая эта повесть постепенно становится рождественской сказкой. Что ж, пусть так и будет. Ведь сказки — это реальный мир, отражённый в чистом зеркале счастливых. Оттого их так лю­бят и взрослые, и дети.

 

 двойной клик - редактировать изображение

Примечания:

1.      Настоящий текст является дополненным и  переработанным вариантом «Новогодней сказки» и «Рождественской сказки», публиковавшихся в различных изданиях (в т.ч.  в книгах), начиная с 80-х годов прошлого века.

2.      На заставке – иллюстрация, выполненная  гимназисткой Анастасией Горновой (н/г. Реутов) для растиражированного «Календаря-новеллы на 2017 год» по идее педагогов  Т.Яшиной и Е.Ефремовой.

 

36 1 13 815
6 июня 2017
15 0 1 573

Комментарии Написать свой комментарий
6 января 2017 в 06:56

Не будем судить, что здесь правда, а что - вымысел. Все правда. Тем более, что у каждого в семье, где были или еще есть фронтовики - найдется подобная история. Мне бабка Наталия рассказывала, как в дом пришла похоронка, как плакал мой прадед Сергей, клеймил немчуру, тем более, что сам был участником Первой мировой, империалистической. А сын его, Михаил, дядя мой, взял и вернулся. Как вспомню ее рассказ, как они его увидели в окно, идущим по околице...

Автору спасибо за доброе начало. С наступающим, Рождеством Христовым, Православные.

6 января 2017 в 09:31

На широком небосводе,
В звездном ярком хороводе,
Светит дивная звезда.
Всюду луч она заронит,
Где людское горе стонет, -
В села, рощи, города...

Изабела Гриневская "Рождественская звезда"

С Рождеством Христовым!

6 января 2017 в 11:05

С Рождеством!

Подарков и Радости!

6 января 2017 в 12:11

Евреи ждали мессию, царя в блеске славы, а в мир пришел младенец. Родился он не в царских чертогах, а в хлеву. И пришел он в этот мир с проповедью ЛЮБВИ!
Только любовь оправдывает наше прибывание в этом мире, без любви мы пустые погремушки.
С Сочелльником и приближающимся Рождеством, православные!
Мира и любви в ваших сердцах!

6 января 2017 в 13:19

Видимо, под ваше настроения, дорогие Алина и Ольга,
рассказ сразу появился в православном издании:
http://hrammitino.ru/?p=20293

Также Сергея и Виктора - с Праздником, душевно.
ССЪ

6 января 2017 в 19:53

НИКОЛАЯ ЗАРЕЦКОГО - с зимними праздниками! Всех благ близким.

6 января 2017 в 19:57

Сергею УЖАКИНУ вдогонку на его замечание, мол, не будем судить, что здесь правда, что вымысел.

Только что получил письмо от читателя, который здесь не следит.
Ю.П. написал:
- Читал и думал, очень мне как то знакома эта тема и вдруг от куда то из далека пришло воспоминание детства. Почти та же история случилась с нашими соседями по Поселку металлургов в Сталинграде. Дядя Матвей и тетя Аня почти слово в слово рассказывали её своему родственнику- инвалиду,который потерял обе ноги на Курской дуге, а я случайно подслушал...

Вывод от меня (СС): ничего нельзя придумать такого, что уже не случилось бы или случится в реальности.

6 января 2017 в 22:28

Хотел было совсем не заглядать уже в это "собачеругачее" "завтра", но этот рассказ, самое сердечное, доброе и душевное из всего что было прочитанное мною в начале этого года. Автору поклоны и благодарности от сердца! С Рождеством Христовым!

7 января 2017 в 00:08

Рассказ хороший, и содержательно, и композиционно. Но насколько мне известно, в наших смоленских деревнях жители и в советское время отмечали не только Новый год, но и Рождество, и Пасху, а также многие христианские праздники. Однако автор не преминул подчеркнуть в рассказе, что якобы запрещалось встречать Рождественский Сочельник. Об этом говорит данный отрывок из рассказа С.Сокурова:

"Сколь­ко помнила себя третьеклассница Лена Гришенкова, в родительском доме отмечали два зимних праздника при наряженной ёлке. Сначала встречали новый год, когда ей разрешали не спать хоть до утра. А через несколько дней наступал «секретный» (говорили старшие) Сочельник, о котором в школе и на улице лучше никому не рассказывать. В ранние сумерки закрывались ставни на окнах. Вместо керосиновой лампы, висевшей под потолком, зажигали толстую красную свечу на подоконнике..."

Все это вранье про строгие запреты. Помнится, мне было года три с половиной-четыре к нам в село из Спас-Деменской церкви приезжал поп специально крестить детей. Мне запомнился этот обряд крещения на всю жизнь. И даже то, что моя старшая сестра через некоторое время, купаясь в реке, потеряла свой крестильный крестик и очень сильно расстроилась. Мне было жалко ее, и я отдала ей свой крестильный крестик. Хотя говорят, что этого делать не следует.

Даже в такой хороший, по сути о Великой Отечественной войне рассказ, автором вставлены подчеркнуто идеологические и политические штучки. Видимо, автор без этого не может.
Однако, всех с Рождеством Христовым!

7 января 2017 в 08:20

Людмила Фёдорова, не хотел, но вынужден заметить по Вашему тягучему, не к месту, пОсту:

Моё "... лучше не рассказывать" не есть Ваш "запрет". Это предусмотрительное замечание старшего младшему, что лучше промолчать о том, что может неблагоприятно отразится на старших, при бдящих соседях.

Даже накануне коронации Горбачёва (не конец же 30-х гг, не начало 40-ых!), после отпевания тела академика-геолога О. Вялова в церкви (по его завещанию), его дочь и коллеги, которые рискнули присутствовать на отпевании, потом прошли СОБЕСЕДОВАНИЯ в парткоме организации. Нет, никого не уволили, не понизили в должности, но испуганы и подавлены были все "собеседники" - отеческими наставлениями мудрых идеологов о несовместимости науки и религии и НЕЖЕЛАТЕЛЬНОСТИ участия в церковных обрядах комсомольцев и коммунистов.

Помню (должно быть, год 1944/45, время действия моего рассказа) моя Мама выговаривала свекрови, чтобы она убрала иконы из горницы в свою комнату, так как к ней (к моей Маме) могут зайти с работы. Уже будучи взрослым, я уточнил детское воспоминание. А в воспоминаниях школьника - комсомольские патрули возле храмов в церковные праздники: увидишь школьника на паперти - на заметку, а список - в дирекцию школы, там НЕатеиста пропесочат, родителей его в школу вызовут, выговорят за ненадлежащее воспитание! Скажете, враки? Так я сам мобилизован был неоднократно. И проходил инструкции в горкоме комсомола, будучи комсоргом школы. К НЫНЕШНЕМУ стыду своему, тогда считал, что поступаю ПРАВИЛЬНО. Только почему-то деду своему, разночинцу, выпускнику ВУЗа при царе, атеисту(!), стыдился рассказывать о своих комсомольских рейдах... Видимо, подсознательно ощущал их безнравственность.

А вот в 1961 г, находясь в командировке в Молдавии, отказался принять участие в сносе крестов на перекрёстках дорог, затеяненом каким-то комначальником-идиотом. Так .не расстреляли, но объясняться пришлось - доказывать, что кресты на местности служат ориентиром для тех, кто передвигается с помощью топокарт.

Я ничего не придумываю, не вру, в моих рассказах - мои ЛИЧНЫЕ впечатления. Вы ничего в настоящем рассказе не нашли для своей души, однако нашли зацепку для Вашего зомбированного ума.

ВРЁТЕ Вы, как обычно, найдя в моей Рождественской сказке "СТРОГИЙ запрет".
Покажите, где у меня "строгий запрет", читателям покажите. Вы так трактуете слова "лучше не рассказывать"? С такой трактовкой, сударыня, лучше промолчать. Умнее будете выглядеть.

7 января 2017 в 17:08

Сергей Анатольевич Сокуров, в художественном тексте не обязательно писать прямо. Можно рассказать это, используя словесную картинку, что вы и сделали:

"Сколь­ко помнила себя третьеклассница Лена Гришенкова, в родительском доме отмечали два зимних праздника при наряженной ёлке. Сначала встречали новый год, когда ей разрешали не спать хоть до утра. А через несколько дней наступал «секретный» (говорили старшие) Сочельник, о котором в школе и на улице лучше никому не рассказывать. В ранние сумерки закрывались ставни на окнах. Вместо керосиновой лампы, висевшей под потолком, зажигали толстую красную свечу на подоконнике..."

Почему вы называете Сочельник "секретным" и почему о нем "в школе и на улице лучше никому не рассказывать?
Мысли автора, что Сочельник и Рождество праздновать можно было только тайно, при "закрытых ставнях"читаются между строк. Кабы чего не вышло. Да и ваш ответный комментарий подтверждает, что я прочла данный абзац и вложенный вами в него смысл правильно.
Не знаю, где вы жили, что все запрещалось? У нас на Смоленщине тому, кто веровал в Бога, и в советское время молиться не запрещалось. В нашем доме в Святом углу всегда висели старинные иконы, которые достались матери от родителей. Да и в других хатах и избах нашего села имелись образа. Мать знала не только повседневные молитвы, но и умела совершать христианские обряды и молитвы по усопшим, а также могла лечить словом и молитвой и пока была жива, к ней обращалась за помощью вся деревня. Как и ваша мать, моя также родилась до революции, а мы с сестрой поздние дети, так как первых двоих она потеряла еще в их детском возрасте.
Наверно, ваша семья состояла из партийных работников, что им нельзя было быть верующими.
А рассказ ваш мне понравился, душевный, художественный. Но можно было рассказать о новогодней елке и обойтись без "секретного" Сочельника". Но вам-то обязательно хочется выразить свое негативное отношение к советскому периоду. Да и без Сочельника вряд ли его напечатали бы в православном издании.
Мою "Веточку вербы" тоже печатали в христианской газете "Новоспасское Слово", но пару заключительных строк батюшка убрал. Наверно, они показались ему светскими. А когда однажды я предложила ему свои сказки, и хотя они о добре и любви, он сказал, что в православных изданиях нежелательно размещать сказки, в которых используются иносказательные образы.
С Рождеством Вас Христовым! Здоровья и благоденствия!
Прошу простить, если что не так!

7 января 2017 в 19:22

Людмила Фёдоровна, меня в православных изданиях публиковали немало, притом, сугубо светские произведения (к слову, духовных произведенеий у меня вообще нет).
Заметьте, я никогда ничего не посылал в православную прессу. Я появлялся на её страницах в перепечатках с опубликованного - патримотические сочинения, например, "Генерал по имени Характер". Но я провёл первую в СССР (да, ещё в СССР, в 1989 году) церковную службу в память Пушкина (до меня такая служба состоялась в 1987 году, но ВО ДВОРЕ дома на Мойке). И, видимо, после этого факта на меня в РПЦ обратили внимание. А известные Вам события во Львове, когда мы отстояли Св-Георгиевский храм от притязаний униатов, укрепило мой авторитет в Патриархии с известным результатом.

Вы опять твердите своё, не обращая внимания на приведённые только что факты из моей жизни, которые свидетельствуют, что в СССР для верующих (если они не сельские бабки, а школьники-пионеры, комсомольцы, студенты, служащие, и т.д.) всегда существовали проблемы. Поэтому те, кто придерживался хоть иногда обрядов, старались не афишировать своё участие в них. Поэтому в семье Гришенковых предпочитали не распространяться о своей семейной традиции в Сочельник. Я ОБЯЗАН писать правду, раз взялся за такое дело.
\

7 января 2017 в 20:41

По-вашему получается, что Рождество и Пасху, Духов День праздновать стали только после перестройки? В наших русских деревнях их праздновали всегда, в том числе и в советские времена. Наказывали попов и верующих тех, кто шел против Советской власти, а молиться не возбранялось. Попы выступали против Советской власти, так как не хотели терять прибыли и государственную помощь в содержании церквей и приходов. Церкви ни при царе, ни сейчас бесплатно не предоставляют своих церковных услуг ни при венчании, ни при крещении ребенка, ни при отпевании умершего.

8 января 2017 в 06:17

Феноменально! Откуда это у меня "получается"?!?!
Ну, нельзя так безбожно врать, Людмила Фёдорова!
У меня в одном эпизоде рассказа мимоходом сказано, что в семье Гришанковых старшие просили дочь-0школьницу не болтать среди чужих, как они проводят ночь на Рождество. Может быть, атмосфера такая по какой-то причине была в той семье. Может быть, отца бабушки-поповны "нечаянно" или во благо угнетённого народа расстреляли в 1918 году. Может быть, кто-то из Гришанковых был излишне мнительным

Что Вы обобщаете? Это и пошло и непрофессионально с Вашей стороны.

Представляю, если бы я описал, как тракторист, не имея возможности добежать до будки на онгороде своей хаты , чтобы справить большую нужду, опорожнился прямо в свежую борозду, то бдительная Людмила Фёдорова, потирая редакторские ручки, написала в бы в литературной рецензии:

"Описанный буржуазным литератором Сокуровым эпизод позволяет сделать вывод, что в образе тракториста выведен враг советской власти, который откровенно срал на колхозный строй. Органам правопорядка следует присмотреться к таким горе-литераторам, как Сокуров.

Угомонитесь, Нина Фёдорова! Ваш метод "критического реализма" выдаёт в Вас профессиональную сексотку.

8 января 2017 в 11:34

Не передергивайте, господин Анатольев-Величко, и не переходите на уличный стиль, когда нет доводов и нечего сказать. Просто жаль, что нередко хорошие рассказы вы портите ненужными антисоветскими вставками. И не пристало солидному писателю вести себя так вызывающе в постах. Вы самому себе лишь всю малину и репутацию портите этим. А мне от ваших придумок и надуманных определений ни жарко, ни холодно. И должна огорчить вас, что чужие мысли читать не умеете.
Из-за маленького замечания, что в наших деревнях все же в советское время праздновали Рождество, и добавлю - устраивали святочные вечера колядование, катание с ледяных горок, - вы занялись прожектерским фантазированием и додумыванием в мой адрес и даже не заметили, что в целом-то мною, как и большинством читателей, рассказ был одобрен.
Извините, но одни елейные оценки, хоть и приятны, но больше вредят, чем помогают, ибо усыпляют требовательность к себе и к своему творчеству.
Будьте здоровы!

8 января 2017 в 12:44

Сразу не обратила внимание, что вы, господин Величко-СокуровЪ, тут еще приплели и "критический реализм":
"Угомонитесь, Нина Фёдорова! Ваш метод "критического реализма" выдаёт в Вас профессиональную сексотку", - увещеваете вы.
Ну, если уж честно, то я на стороне не просто "критического реализма", а также на стороне и"социалистический реализм", который вобрал в себя методы критического реализма.
К вашему сведению, реализм в первую очередь связан с именами Пушкина и Гоголя в России, Стендаля и Бальзака во Франции, Гейне и Бюхнера в Германии. Что, вы и Пушкина с Гоголем отнесете к "профессиональным сексотам"? Ну и ну!

8 января 2017 в 15:36

Сокуровъ вот уже и своего нового виртуального парламентария Белкина подключил. И какие вы догадливые...
Но батюшка и в глаза не видал моих сказок. Я их ему не показывала, а просто спросила надо ли сказки для газеты. Не переживайте, мы с батюшкой ладим и сотрудничаем. А о моем творчестве уж точно судить не подставному Белкину.
Take it easy! Пока! Меня ждут дела.