Авторский блог Александр Проханов 03:00 17 июня 2008

МЫ ВЫРВАЛИСЬ ИЗ ПЛЕНА!

0
НОМЕР 25 (761) ОТ 18 ИЮНЯ 2008 г. Введите условия поиска Отправить форму поиска zavtra.ru Web
Александр Проханов — Владимир Квачков
МЫ ВЫРВАЛИСЬ ИЗ ПЛЕНА!

Александр Проханов. Владимир Васильевич! Я, моя газета, читатели "Завтра", огромное количество русских людей от океана до океана радуются вашему освобождению. Это не просто торжество юридических доказательств или формулировок — это духовная победа русского народа, который в последнее время очень часто терпит поражение, находится в унынии, в печали. И то, что вы теперь с нами, на свободе, — это не только ваша заслуга, не только громадная заслуга присяжных, это заслуга всех живых, верящих, молящихся, сопротивляющихся русских людей, которые через вас победили зло. Я вас приветствую в своей редакции и рад вашему триумфу.
Владимир Квачков. Спасибо, Александр Андреевич. Согласен с вами: это общая победа. Вы упомянули присяжных. Те двенадцать человек испытали потрясающий, ни с чем не сравнимый моральный пресс. На них давила вся судебная система, которую присяжные увидели во всём её нынешнем безобразии и произволе. И все-таки они вынесли это решение! Волевое, героическое, честное. Одиннадцать человек из двенадцати сказали: "Не виновны!". Присяжные проявили гражданское мужество, оказав духовное сопротивление людоедской системе. Удивительные сдвиги в сознании людей. Жива Россия, жив русский народ!
Да, большая часть нашего народа — в унынии. Люди придавлены лживой и лицемерной политической системой, отсюда у многих безнадежность. Но вот когда присяжные осознали, что сейчас только им решать, и здесь, в зале суда, кроме их собственной совести и чувства правды, никто над ними больше не властен, в людях пробудилось исконное, в генах заложенное, то, что в них пытались вытравить, перековать, иссушить все эти проклятые, окаянные последние годы: чувство правды и справедливости. На суде мы обратились к ним, глядя им прямо в глаза: судите нас, но только по закону, только по справедливости. И то, что обычные домохозяйки и инженеры, рабочие и врачи, служащие и пенсионеры нашли в себе мужество и отвагу принять такое решение, свидетельствует о главном, коренном в нашем народе — вечном стремлении русского народа к правде. И вот я сейчас имею возможность от имени Роберта Петровича Яшина, Александра Ивановича Найдёнова через вашу газету, Александр Андреевич, низко поклониться присяжным. Спаси вас Бог, честные, мужественные, действительно героические люди! Спасибо не только за наше освобождение, но и за то, что вы укрепили сотни тысяч людей, миллионы граждан России, доказав, что есть Правда на русской земле.
Я хочу по-русски, до матушки-земли, поклониться всем, кто слал телеграммы в прокуратуру и суды, писал нам в тюрьмы, поддерживал нас, как мог. Свыше 750 писем пришло в тюрьму только мне, а сколько ещё Роберту, Саше, Ивану Миронову! Тысячи! А сколько писем не было пропущено как от меня, так и ко мне! Из них прокуратура надёргала цитат и обильно цитировала на суде.
Эта постоянная в течение всех трёх с лишним лет духовная поддержка — и в письмах, и в телеграммах — многого стоила. Я с огромной радостью хочу передать всем авторам писем слова благодарности и обещаю ответить всем, кому ещё не успел.
От нас и наших семей благодарность тем, кто помогал материально. Как это было важно при нынешних громадных тратах на адвокатов! В одной газетёнке прочитал, что при сборе средств в нашу поддержку в пакет для пожертвований "бросали в основном мятые десятирублёвки и прочую мелочь". Хотели унизить, показать ничтожность людей и мизерность их помощи, а вышло наоборот — эта газета высветила главное: нам помогали честные русские люди, помогали из своих кровных, большинство из них, конечно, небогаты. Зато как их было много!
А.П. Вы — боевой офицер. Для вас как для русского офицера чувство человеческого достоинства — одно из важнейших. И вдруг вы оказались поруганы. Вас скрутили, поместили в каземат, приклеили страшные ярлыки, подвергли унижениям, вас поместили в самую унизительную среду — в атмосферу несвободы. Какие основные этапы за эти три года вы переживали: моральные, духовные? Каковы были для вас внутренние переломы? Как бы вы свое трехлетнее пленение определили?
В.К. Вы назвали ключевые для меня слова: достоинство и честь. Я с одиннадцати лет, с Суворовского училища воспитан в понимании: честь нельзя отнять, ее можно только потерять самому. В какие бы условия ни попал человек, как бы ни был он унижен: колпак на голове, руки в наручниках за спиной, томительное сидение в полусогнутом положении в тесном железном "стакане", постоянное лазанье по тебе чужих рук на обысках — все равно восприятие всех этих мерзостей зависит только от самого человека.
Сначала, конечно, сказалось очень резкое изменение психологической обстановки. Сразу где-то далеко любимая семья, интереснейшая и любимая работа, с осознанием, что эта работа нужна не только тебе самому, но и, не побоюсь громких слов, Родине, Армии. На выходе была докторская диссертация. И вдруг всё рушится: семья, дети, работа, Генштаб, все осталось в другой жизни, а я — удивительно быстро пришло это сознание — я попал в плен. Тогда я написал Надежде, что воспринимаю всё происходящее как испытание своей православной веры и чести русского офицера. Ведь можно было бы отказаться от своих убеждений, начать примитивно выживать, позабыв достоинство. Конечно же, меня склоняли к разным вариантам договора со следствием. Они пытались отнять у меня честь, но они не понимали — отнять её нельзя!
Я — верующий, православный христианин… Крестился уже зрелым, в сорок лет. И если сравнивать: был атеистом, советским офицером, теперь офицер русский, православный, то я не дам твёрдого ответа, вынес бы я всё так же, будучи некрещенным, как вынес это сейчас. Православная вера, понимание того, что Бог дает каждому по силам его, — это то, без чего было бы очень тяжело. Я вдруг понял, что если Господь послал меня на эти испытания, значит, он верит в меня. Что у меня есть силы, должны быть силы вынести это. Пришло осознание, что Господь послал меня на фронт, на борьбу. Я ушел с фронта военных специальных операций и пришел на фронт духовной борьбы. Это понимание пришло в течение первых трех суток, хотя на вторые сутки, ночью, получил страшный психологический удар. Только уснул, будят, суют под нос "Московский комсомолец" с заметкой, что арестован Александр, мой старший сын. Тут же доверительный, участливый вопрос: "Саша спрашивает, что ему говорить?". Отвечаю, не раздумывая: "Пусть говорит правду!". Только потом, много позже, выяснилось, что всё это была "липа", деза, что в действительности о сыне никто ничего не знает, пропал. Я — в плену, сын пропал без вести. Война.
Я понял, что мне нужно бороться. А когда нужно бороться, Александр Андреевич, когда решение принято — все, дальше уже проще. Я понял, что я на войне, что это просто другая война, к которой мне нужно готовиться и учиться, и всё встало на свои места. Я — офицер, я — на войне. Так сложилось. А война — это и есть война.
ШКОЛА ПРЕОБРАЖЕНИЯ
Если раньше я себя готовил к защите интересов России посредством военных операций, то на этот раз мне пришлось готовиться к духовной борьбе. Выстоять мне помогли, как это ни громко, быть может, звучит, но это правда — Лев Александрович Тихомиров, Иван Александрович Ильин, Михаил Осипович Меньшиков — идеологи русского национализма. А за праздничным столом, когда мы вернулись, первый тост я поднял за Бориса Сергеевича Миронова — за человека, книги и идеи которого и привели меня в тюрьму. Когда мы с ним познакомились, национализм был для меня ругательным словом. Но в ходе совместной работы в Военно-Державном Союзе я стал понимать, что мои убеждения как раз и есть убеждения русского христианского националиста, пришло чёткое понимание расстановки сил на политическом поле, кто свой, кто чужой — все встало на свои места... Накапливалась, анализировалась информация, очевидным становилось то, что ещё недавно покрывал туман всяких измов. Теперь то же самое происходило в тюрьме. Туман катастрофы ареста рассеялся, стало ясно, чем и как мне заниматься. Чем дальше уходило время от ареста, тем яснее становился смысл нового этапа моей жизни.
А.П. То есть в узилище у вас было ощущение какой-то загадочной избранности? Вас избрали на эту муку, на противостояние… Удивительно прозвучало для меня ваше упоминание о раскладе среди присяжных: одиннадцать против одного — того, кто отверг вас…
В.К. Я очень боялся в себе этого чувства избранности, когда человек начинает ощущать себя мессией, это очень опасно, — дьявольское искушение. И вы знаете, Александр Андреевич, письма простых, не знакомых мне прежде людей помогали понять, что я должен делать. "Я вам завидую, — писали мне. — Вас Господь избрал в качестве человека, на котором будет проверяться, готов ли русский народ стоять за правду", и я ощутил, даже физически ощутил ту меру высочайшей ответственности, что люди возлагают на нас. Или мы сдадимся, ради спасения себя, ради свободы, ради своих близких примем участие в этом грандиозном спектакле Генеральной прокуратуры, согласимся пойти на компромиссы с совестью, или же мы ищем не освобождения, а доказываем до конца свою правоту. Доказываем, что мы — русские офицеры и будем стоять за свои убеждения до конца.
Тот факт, что из 12 присяжных заседателей нашёлся один, кто посчитал меня виноватым, говорит о том, что этот человек пока еще не понял, что происходит со страной и что предстоит сделать нынешнему поколению русских людей.
А.П. Говорят, что тюрьма — это школа преображения. Либо человек, попадая в тюрьму, скатывается на самое дно, его там плющит дикое давление, он превращается в лепешку и никогда уже объемным не становится. Либо для людей, у которых есть это в задатке, тюрьма становится второй школой и даже родиной. Тюрьма-матушка, говорили в России. Как вас преобразила тюрьма?
В.К. Возможно, для штатского человека ваше утверждение справедливо. Я же, придя в тюрьму, четко осознал, что тюрьма — это моя другая война. Возможно, для определенной категории людей тюрьма и является матушкой и родиной: зачастую туда попадают люди, которые совершенно не понимают своего места в жизни, и тюрьма их ставит на место. А для меня, для нас троих, тюрьма стала второй, после армии, школой воспитания. В каком смысле? То, что многих людей угнетает: постоянный распорядок дня, суровый быт, зависимость от внешних обстоятельств, — и этим нас хотят испугать, что ли? У нас на войне бытовые условия подчас были на порядок хуже, чем здесь.
Да, для многих людей тюрьма становится громадным стрессом: они попали в клетку, они задавлены, заглушены, унижены. И всё — лепи из них, что хочешь. И лепят из таких опера, следователи, прокуроры всё что угодно. Люди сдаются, кто через два-три месяца, кто через полгода-год, подписывают, что от них требуют, и уходят на зону, лишь бы кончился ад СИЗО. То же самое рассчитывали сделать с нами. Но, как сказал мне бывалый уголовный авторитет, просидевший в тюрьмах двадцать лет, не меньше, он впервые встретил трех арестантов-подельников, которые за три года так и не дали показаний друг против друга. Вообще, несмотря на отсутствие в законе категории политических заключённых, вся тюрьма — и охранники, и зэки — нас считали именно политическими.
Чему научила тюрьма? Я встретил людей, с которыми никогда прежде по жизни не встречался. Я ведь в Суворовском училище с одиннадцати лет, как говорится, почти полвека в строю, и знал, по сути, одну лишь армию. И давно уже на высших офицерских должностях. И вдруг ты на дне… Тюрьма — действительно дно общества, брак государства. Я понял, насколько же власть виновата перед собственным народом. Сколько там сидит людей, которые именно социальными и нравственными условиями заброшены в тюрьму! Особо чудовищны преступления власти против молодёжи. После нескольких месяцев для себя вывел такое определение для большинства молодых парней — "СМС-маугли". Они не понимают, ни в каком обществе живут, ни зачем они живут. У них в голове только назойливо вколоченные "Муз-ТВ", "Дом-2" и прочая мерзость.
Мальчишка там сидел один. Шел с девушкой, двое азербайджанцев напали. В драке одного в горячке убил, другой, кажется, умер от побоев. Слава Богу, ему не приписали 282-ю, хотя до сих пор пытаются. Начинаю с ним разговаривать, он спрашивает вдруг: "Дядя Вова, а вот если меня выпустят — мне в армию можно будет пойти?". Я говорю: чего ж ты раньше не шел? А он: "Со мной так, как вы, никто в жизни не разговаривал! Ни отец, ни учителя…" Мальчишка не знает ни страны, в которой живет, ни кто он, ни что он. Вот он вырос зверьком, а внутри-то душа православная. Она, как илом, занесена всей это гадостью телевизионной, запеленута в нем, но жива! Недельку-другую почисти его душу, поговори с ним о Боге, о России, о том, зачем человек живет, о том, что значит быть русским, и как он весь засветится!.. Он, конечно, виноват. Но нельзя же душу живую убивать! Знаете, жалко этих несмышлёнышей до слез…
Год отсидел с человеком, на счету которого, по версии прокуратуры, восемь трупов. Евгений, отец троих детей, из деревни. Труженик, на все руки мастер, а куда ни кинь — всюду клин, везде уже новые хозяева жизни. Первый раз убил, потеряв контроль над собой, когда торгаш бросил через губу ему, кичась своими коррупционными связями в милиции: "Ты мэня на колэнях завтра прасыт будэш!" Женя в ответ: "На коленях никогда ни перед кем стоять не буду". Тот презрительно: "Да вы уже сэйчас стоите". Вот так простой деревенский парень взялся за оружие. Сейчас ему грозит пожизненное. Конечно, я не оправдываю его, но буду молиться, чтобы присяжные признали его достойным снисхождения и дали ему возможность выйти из тюрьмы, исправиться. Мы с ним год отсидели рядышком в камере-каморке, я же видел, как человек обратился к Богу, как раскаивается в содеянном. Вот только раскаются ли те, кто создал такую жизнь для Жени, для сотен тысяч других молодых ребят, которыми забиты тюрьмы по Руси…
Я абсолютно убежден, что нынешний разгул преступности вызван утратой у молодых людей нравственных ориентиров. Без религиозного устройства общества мы из этой аморальной трясины не выберемся.
НЕСЛУЧАЙНЫЕ ВСТРЕЧИ
А.П. Какие казусы, эпизоды тюрьмы-войны наиболее вам запомнились?
В.К. Жизнь за решеткой проходит в двух ипостасях: как тюремная и судебная. Если говорить о тюремной, то где-то через год, когда я по-тюремному слегка заматерел и узнал, как вести себя, внутри тюрьмы у меня сложились достаточно ровные отношения со всем контингентом. Я — "мужик", "порядочный арестант", поэтому совершенно спокойно заходил на сборку, где тюрьма представлена во всем диапазоне общественного дна. Кроме того, стал человеком, который может посоветовать, подсказать что-то в юридических вопросах, поскольку правовое невежество не позволяло многим отстаивать свои законные права. Наверное, отсюда появилось мое тюремное звание-название "генерал". Тюрьма и война проявляют подлинную сущность человека: бесполезно притворяться, прикидываться, надувать щёки, ты 24 часа в сутки весь наружу. Они, две этих крайности, война и тюрьма, наиболее точно проявляют существо человека, показывают, кем ты являешься на самом деле.
Что тут вспомнить? Повседневный быт — постоянное решение каких-то в обычной жизни мелких, а в тюрьме важных проблем. Скажем, чем порезать хлеб? — Ложиком (алюминевая ложка с одним заточенным краем в качестве ножа). Так ведь её ещё надо исхитриться сделать, а потом беречь как зеницу ока от нескончаемых, беспрерывных шмонов. Вообще зэки, отсидевшие много лет, отличаются поразительной способностью приспосабливать обычные предметы для других целей. Потрясающая выживаемость! Искусству выживать спецназу у тюрьмы учиться и учиться. Люди интересные попадались. Конечно, запоминающимся событием было пересечение с М. Б. Ходорковским, но это уже известная история…
А.П. У меня всегда было ощущение, что вас вместе свели не случайно…
В.К. Конечно, нет.
А.П. А в чем тогда был замысел? Два таких зэка: один — представитель русской радикальной оппозиции, другой — еврейско-олигархический мученик. В чем конспирология вашего соединения?
В.К. Мы с Ходорковским размышляли над этим. Он думал, что меня к нему подсадили для каких-то темных дел. Я думал с точностью наоборот и ждал провокации от него. Понятно, что нас хотели спровоцировать на конфликт. Иначе зачем мне, русскому националисту, подсаживают одну из одиознейших фигур?! Когда, наконец, разобрались между собой и поняли, что нас пытаются завести, задеть, договорились: давай молчать. У него выходы на прессу, у меня тоже есть, но мы ни слова адвокатам. Молчим. Чувствуем некую возню: "Чего это они молчат, не мочат друг друга?". Значит, думаем, правильно себя повели, в точку попали. Они хотели продемонстрировать объективность системы, дескать, "нам все равно, что террорист, что олигарх, ко всем относимся одинаково, у нас диктатура закона". И когда кто-то чересчур назойливо разглядывал нас через глазок, мы дружно пели на два голоса: "Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!". Ходорковский — собеседник интересный. Рассказывал о встречах с Ротшильдом, другими банковскими мафиози мирового масштаба, рассказывал, что делал Чубайс, как делили общенародную собственность, нефть, газ, лес. Спрашиваю: "Михаил Борисович (всё время были на "вы" и по имени-отчеству), ну, а как же с ГКО, получается, вас тоже кинули?". "После дефолта звоню Толе, — рассказывает Ходорковский, — спрашиваю: чего ж ты нас-то кинул? За что наказал? "За доверие к государству!" — отвечает".
Интересной темой для обсуждения был либерализм, понимание человеческой свободы. Я доказывал ему божественное происхождение человеческой морали и нравственности, отсюда — необходимость религиозного устройства общества. Убеждал, что свобода — есть свобода выбора человеком добра или зла, греха или добродетели и что последующая ответственность перед Богом за свой выбор неизбежна. Он же толковал о свободе человека в правовом государстве. Я говорю: это безнравственная, аморальная система устройства человеческого общества. Люди сами себе могут написать, да и уже написали такие законы, по которым подлецам и мошенникам живется лучше, чем честным людям. По-вашему, либеральному, моя свобода заканчивается там, где начинается ваша свобода. А где заканчивается свобода волка в его отношениях с зайцем? Где заканчивается свобода школьного учителя в его отношениях с олигархом? И вообще, может ли быть написана граница, если её нет в душе?
Впечатление, что Ходорковскому всё это было внове и очень интересно. Он действительно чувствительный к окружающему мнению, к тенденциям, которые прорастают в обществе. Ведь понял же, что нужно поворачивать влево. Как, возможно, и Путин понял, что если не изменить образ воровской ельцинской системы, то она рухнет, а вместе с ней "всё нажитое непосильным трудом". Лучше всего для этого подходила мелодия гимна Советского Союза. Под эту музыку путинский период приватизации прошел как-то полегче. Только Ходорковский предлагал "повернуть влево", а Путин стал строить "вертикаль власти", укреплять государство, за что я двумя руками, кстати. Но сделать-то он мог намного больше. Да, Путин фактически воссоздал государство из кусков. Но если бы он хотел создать русское государство, государство развития, он бы встал и сказал ещё в 2000 году: за мной, русские! И тогда бы мы за восемь лет действительно сделали колоссальный рывок. Но Путин не поднялся до высоты настоящего дела. У него были свои мелкие задачи, которые он для себя, безусловно, решил.
А.П. Ваши беседы с Ходорковским могли сыграть свою загадочную роль. Говорят, что он сейчас уверовал, крестился, читает Писание. Теперь от него якобы идут очень странные для всех либералов токи… Так что после "левого поворота" он может сделать и православный поворот….
В.К. Ходорковский сознаёт: то, что они, ельцинская элита, сделали, аморально, и хотел эту аморальность в какой-то степени компенсировать социальными подачками, переменами, поворотами… Я же пытался ему втолковать, что без духовности никакая экономика не будет справедливой. Искать в финансах или в колбасе основы для формирования общества бессмысленно. Я в этом смысле расхожусь и с коммунистической идеологией, потому что нельзя выводить идеологию из экономики. Идеология диктует политику, а та уже определяет экономику. Да, Ходорковский вполне мог измениться. "Когда я им нужен, я для них еврей, а когда не нужен, они тут же вспоминают, что у меня мать русская". Это его слова.
Другая удивительная встреча у меня была с Кляйном, израильским полковником. Открывается дверь камеры, заходит пожилой человек 65 лет, бритый наголо. Согласно тюремному ритуалу предлагаем чай, а он по-русски ни в зуб ногой, ничегошеньки не понимает. По-русски ни слова, но ведь и по-английски так себе. Чистокровный еврей-израильтянин. Я предлагаю "a cup of tea". И тут его прорывает: девять месяцев не мог ни с кем поговорить. Спрашиваю: ты кто? — Полковник. — Чего? — Израильской армии. Перевожу камере. "Они что, издеваются, Васильич?! — взревел Женька-разбойник. — Хотят, чтобы мы с ним тут же разобрались?" "За что закрыли?" — спрашиваю. Отвечает: готовил в Колумбии полувоенные иррегулярные формирования для борьбы с наркомафией, наступил на хвост ЦРУ, которое полностью контролирует там ситуацию. Американцы его тут же подставили: мол, не лезь не в своё дело. Если верить Кляйну, контрабанда кокаина из Колумбии полностью лежит под американскими спецслужбами. Я говорю: враг ЦРУ — мой друг, иди сюда! И всё, на этой теме мы с ним сошлись.
У нас над столом — полочка с иконами, присланными с воли: Господь, Пресвятая Богородица, преподобные Сергий и Серафим, Государь Николай II с семьей, преподобный Иринарх Борисоглебского монастыря, благословлявший Минина и Пожарского. Перед приемом пищи всегда "Отче наш", осеняю крестом наши миски. Как-то читаю молитву, а он на Христа показывает: "He is jew!". Я ему: он не jew, а Богочеловек и никакой национальности не имеет. Ладно, говорит, проси Иисуса и за меня тоже. Наступила суббота, шабат по-ихнему. Как обычно, делаем генеральную уборку. Гадаем: будет мыть или не будет? Он: "I'm religious man, but not fanatic. I'm not shit", — то есть: "Я верующий человек, но не фанатик в чёрной кипе. Я не дерьмо". Настоящий полковник.
Обсуждаем ситуацию на Ближнем Востоке. После моих слов, что Израиль — еврейское нацистское государство, неделю со мной не разговаривал. "I'm not Nazi!". А кто же ты, интересно? "Я нормальный человек. Я израильтянин!". Пришлось две недели разъяснять ему разницу между гражданством (израильтянин), национальностью (еврей) и верой (иудей), а то никак не мог понять еврейский вопрос.
Образование у него западное, так что всю эту Болонскую систему я три месяца наблюдал в упор. То, что ему положено знать по специальности, знает. Обо всем остальном самое смутное представление. Но в конце-концов договорились до того, что Израиль спасется, если станет христианским православным государством. "I agree!" — согласен.
В мировоззренческих вопросах, кроме своей книжечки Шулхан Арух, которая была с ним, — ноль. Вначале пытался убедить меня, что всплеск антисемитизма в России якобы связан с усилением роли российской исламской общины. Тогда стал показывать ему всех лиц еврейской национальности (кого знаю) на телеэкране. Вначале это ему даже нравилось, наверное, льстило самолюбию. Потом стало доходить, чем может закончиться для простых евреев в России засилье его соплеменников. Мои комментарии, в конце концов, закончились его резонным вопросом, почему русские всё это терпят. Мол, если бы у нас, в Израиле, русские только попытались так себя вести, их сразу же поставили бы на место. Я сослался на то, что русские долго запрягают… После месяцев общения, безусловно, считая палестинцев нашими союзниками в борьбе с международным сионизмом, я вынужден был оценить в израильском полковнике Кляйне мужество солдата, защищавшего свою страну и ощутившего предательство своего правительства.
ПРОТИВ ПРОИЗВОЛА
А.П. А в судебной ипостаси были ли для вас какие-то открытия?
В.К. Я знал, что система наша коррумпирована, знал, что такое административное давление, стыдливо называемое ресурсом, но не думал, что все это окажется настолько явным и наглым. Мой личный опыт позволяет со всей ответственностью утверждать, что существующая российская правоохранительная система — это несовершенная организация, состоящая из зачастую зависимых судей, прокуроров, следователей и оперов, это тесно сплетённый клубок юристоподобных существ.
Сложно даже представить, сколько нарушений было в нашем судебном процессе! И по мелочам, и в принципиальнейших вопросах. Понимаете, когда ты сталкиваешься с системой, ты начинаешь её изучать. Всерьёз штудируешь Уголовный и Уголовно-процессуальный кодексы. Надеешься, что состязательность обвинения и защиты будет идти по правилам, хотя бы свои собственные правила система должна соблюдать, думаешь ты. Ничего подобного! К примеру, есть статья 241-я УПК. Там сказано про судебную гласность. Черным по белому прописано: разбирательство уголовных дел во всех судах открыто, за исключением четырех случаев: разглашение государственной тайны, когда подсудимым нет 16 лет, когда затрагиваются интимные стороны жизни или необходимо обеспечение безопасности участников. И это всё. Конкретный, исчерпывающий список обстоятельств. Начинается наш суд — и первое, что заявляет судья Н.И. Валикова: заседание будет закрытым, прессу пускать не будут. Это стало первым сигналом начинавшегося в суде беззакония. Все убедительные доводы наших адвокатов о крайне необходимом гласном, открытом судебном разбирательстве, потому что дело имеет громадный общественный резонанс, потому что в ходе предварительного расследования вскрылись факты принуждения свидетелей к даче ложных показаний, потому что множество фальсификаций доказательств, — как глас вопиющего в пустыне…
Требуем: дайте протокол. Читаем — все извращено. Требуем вести официальную аудиозапись процесса, чтобы четко фиксировать, кто что реально говорил. Отказ. Нет необходимости, процесс закрытый, записей делать не надо! Ну и что, что процесс закрытый? Давайте в закрытом режиме пользоваться аудиозаписью. Категорический отказ. Начинаешь возмущаться вопиющим нарушением закона, тебя тут же удаляют из зала суда.
Уловки, передёргивания, откровенное хамство суда, провоцирующее наше возмущение, — не выдержал, возмутился, тут же удаляют из зала — приводят к тому, что доказать что-либо в такой обстановке просто невозможно. Уже после первого заседания стало ясно, что нормального суда не будет. Год прокуратура фальсифицировала доказательства, подкидывала так называемые вещественные доказательства, а теперь ещё и суд закрыли, да ещё без официальной аудиозаписи, — стало ясно, куда мы попали. Вот это тоже испытание: осознать, что предстоит не суд, а судилище.
Нам было отказано в тридцати четырех свидетелях со стороны защиты! Нам было отказано в вызове в суд даже директора ЧОП "Вымпел-ТН" Швеца, давшего охране команду "не стрелять", в допросе второго экипажа охраны Чубайса, в вызове продавщицы тех сотовых телефонов, которые были обнаружены у меня на даче (она на опознании заявила, что телефоны покупал не я, а другой человек), в допросе целого ряда экспертов. Мы подаем ходатайство о привлечении в качестве свидетеля Татьяны Леонидовны Мироновой, матери Ивана Миронова, одного из обвиняемых. Сторона обвинения: "Считаем, что Миронова никого отношения к делу не имеет!". Судья: "С учетом мнений сторон постановляю: Миронову в качестве свидетеля в зал суда не приглашать, как не имеющую отношения к фактическим обстоятельствам дела". И вот так были отведены все остальные наши свидетели.
Нам отказали в допросе в суде даже тех семерых свидетелей и специалиста, которые уже прибыли в суд и готовы были дать показания. Хотя согласно закону суд не вправе отказать выслушать свидетеля стороны, если тот уже явился в суд. Мы говорим: в суде находится Б.С. Миронов, генерал-полковник Л.Г. Ивашов, генерал-майор А.С. Чубаров… Судья в нарушение УПК ставит вопрос на обсуждение, по сути — на согласование со стороной обвинения. Говорим: чего обсуждать-то, мы уже привели свидетелей… Отказ! Открытое судейское беззаконие!
У защиты по закону есть право корректировать вопросы присяжным заседателям. Чтобы не быть голословным, процитирую УПК: "судья не вправе отказать подсудимому или его защитнику в постановке вопросов о наличии по уголовному делу фактических обстоятельств, исключающих ответственность подсудимого за содеянное или влекущих его ответственность за менее тяжкое преступление". Перевожу на нормальный язык: нас обвиняли в посягательстве на жизнь государственного деятеля. Мы говорим: там не было подобного посягательства, наказание за которое оценивается от двенадцати лет до пожизненного заключения. Там было, по нашему мнению, обыкновенное принуждение к совершению сделки. То есть Чубайсу сказали: или ты соглашаешься на наши условия по реорганизации РАО ЕЭС, или вот тебе последнее предупреждение. (Заметьте, нас посадили, когда начался раздел РАО ЕЭС, и выпустили, когда раздел закончился. Вот такое совпадение). Мы говорим: такова одна из версий! Давайте зададим этот вопрос присяжным. Мы имеем на это право, и вы не вправе нам отказать. Судья уходит в комнату, возвращается и отказывает.
Я писал в Генпрокуратуру, в Высшую коллегию судей, в ФСБ, в МВД, в Верховный суд и т. д. Либо ответа нет, либо мне растолковывают, что хоть меня и судят с нарушением законов, но жаловаться я всё равно права не имею! Только председатель суда может решать: давать ход моей жалобе или нет. Вот это самое тяжелое. Ты прав — и бессилен. Сделать ничего не можешь. Судьи выведены из-под всякого контроля общества. Суд становится главным инструментом власть имущих, миллиарды имущих в борьбе с неугодными, и никто уже этого не скрывает, наоборот, не стесняясь, демонстрируют это в назидание всем.
Знаете, почему Медведев в самом начале своего президентства заявил о борьбе с коррупцией в правоохранительных органах? Ему потребовался правовой механизм, регулирующий отношения народа с властью и государством. Он понял, что у него такого механизма нет. Унаследованная им правоохранительная система давно вышла из-под контроля государства и живет своей собственной жизнью — коррупционной, клановой, карьеристской и прочей противозаконной. Первое, что мне хотелось сказать журналистам, выйдя из тюрьмы: если власть не возьмется за исправление правоохранительной системы, все её попытки сделать что-либо обречены на провал. Сама себя эта система исправить уже не сможет: необходимо воздействие снаружи. В государстве есть только одна сила, способная исправить нынешние МВД, ФСБ, суды и всевозможные прокуратуры и следственные комитеты. Это — армия.
А.П. А как удалось текст моих вопросов к вам протащить? Это легально делалось или нелегально?
В.К. Легально, конечно. Предвыборное время, я — кандидат в депутаты Государственной думы. Адвокат приходит и говорит: наш кандидат не осужден, имеет право на написание предвыборных материалов, на выражение своей позиции, вы обязаны предоставить ему такую возможность. Администрация тюрьмы соглашается: хорошо, но только через спецчасть. Что и было сделано.
УГРОЗЫ И ИМИТАЦИИ
А.П. Что же все-таки произошло тогда, на шоссе?
В.К. Вот документы, которые со всей очевидностью доказывают факт инсценировки "покушения на Чубайса". В ходе следствия и на суде стороной обвинения утверждалось, что мощность взрыва в тротиловом эквиваленте 3,4-11,5 кг. Давайте посмотрим, как определялся этот эквивалент. Вот по своей полосе дороги, шириной 3,3 метра, едет БМВ Чубайса и начинает обгон идущей впереди, в пяти метрах, ВАЗ-2109. В 4-5 метрах позади БМВ движется ещё одна машина Чубайса, Митсубиси-Лансер, с охранниками. Раздаётся взрыв. У "девятки" ударной волной разбивается заднее стекло, крыша выгибается на один сантиметр, и ни одного осколочного повреждения. У БМВ на капоте и в правой передней полусфере появляются рваные полосы-повреждения. После взрыва машины Чубайса обстреляны из стрелкового оружия. Это, так сказать, дано. Теперь начинаем считать и анализировать.
Согласно формуле, тротиловый эквивалент заряда определяется двумя основными параметрами: силой ударной волны и расстоянием до взрыва. Самый авторитетный в этих вопросах справочник Бейкера, по нему эксперты и установили силу ударной волны — 0,022 мегапаскаля (0,22 атмосферы). Расстояние от машины до эпицентра взрыва экспертам изначально было задано следователями и, по их мнению, могло составлять от 10 до 15 метров. Исходя из этих параметров, эксперты рассчитали следующее: если взрыв был на расстоянии 10 метров от "девятки", то мощность заряда равна 3,4 кг, на удалении 15 м — уже 11,5 кг. Вот откуда в устах обвинения эти цифры тротилолового эквивалента. Но тем же следствием установлено, что взрыв произошел между БМВ и "девяткой", дистанция между которыми в момент начала обгона составляла всего пять метров, и никак не могла быть ни 10, ни тем более 15 метров! Каково же на самом деле расстояние от взрыва до поврежденной "девятки", по которому также рассчитывался тротиловый эквивалент, если центр взрыва обнаружен в канаве на расстоянии 1,35 метра от проезжей части?
Помните тот знаменитый, намозоливший всем глаза по телевидению рваный шов, прорезавший весь капот машины Чубайса? На капоте на одной линии под углом 45 градусов к оси движения зафиксированы пять линейных повреждений, причем ширина первой рваной полосы составляла около двух сантиметров. Следствие утверждало, что это — следы от пули. Получается: пуля попала в капот, порвала его, подскочила, снова зацепила капот, снова подскочила, и так пять раз подряд?! Пули так не летают! Так летают плоские камешки по воде, так плавают дельфины, пули так не скачут. Пуля, встретив препятствие, либо проникает в него, либо под углом отскакивает от него, рикошетит. Рваное линейное повреждение на металлическом капоте машины Чубайса мог нанести только неправильной формы летящий осколок!
А ведь на капоте параллельно первой цепочке пролегли ещё три таких же следа. Да ведь пули параллельно не летают! Пули бы веером разнесло! Ве-е-ром! Одномоментный направленный, параллельный поток осколков могли дать только осколки от фугаса, в данном случае — гвозди с гайками. Из всего этого следует, что центр взрыва находился под углом 45 градусов к оси движения БМВ. И теперь главное. Если показания, данные древнегреческим гражданином Пифагором 2500 лет назад в отношении прямоугольного треугольника, все еще достоверны и допускаются российским правосудием, то взрыв произошёл на расстоянии от 4,3 до 5 метров от "девятки". Вот теперь, когда нам точно известны и сила ударной волны, и масштабы повреждения "девятки", и расстояние от центра взрыва до "девятки", легко установить пределы взрывного устройства в тротиловом эквиваленте: от 266 до 410 граммов! Максимум! Именно такую мощность — около 500 граммов тротила — по сообщениям РИА "Новости" — указывали специалисты ФСБ, прибывшие на место происшествия 17 марта 2005 года. 10 часов 48 минут утра — "500 граммов тротила". 11 часов 30 минут — "500 граммов тротила". 14 часов 49 минут — "500 граммов тротила". Затем вдруг выступление "официальных лиц": это, мол, не имитация, это настоящее покушение. И мощность заряда в 15 часов 21 минуту сразу подскакивает до килограмма тротила. Но и килограмм, и десять килограммов не могут ничего сделать с бронированной капсулой автомобиля Чубайса. Согласно открытым источникам в Интернете, фирма BMW гарантирует, что её бронированная капсула выдерживает взрыв 15-килограммового заряда в непосредственной близости от машины. А тут ещё и заряд стоял в канаве, и взрыв был направлен вверх, и не в сторону дороги, а в сторону леса… И ещё масса других вопросов. Почему все поражения BMW пришлись лишь на правую переднюю полусферу? Почему автоматчики не стреляли в заднюю часть машины Чубайса? Ни одного повреждения — ни пулевого, ни осколочного — в том месте, где сидел (или всё же не сидел) Чубайс?.. Вопросов много, ответ один — имитация.
Когда я начал показывать присяжным: "Вот схема расположения машин… Вот расчёт ударной волны… Вот расчёт расстояния… Вот расчёт мощности взрыва…" Какой визг поднялся: "Уберите! Не имеете права! Не давите на присяжных!". Чтобы мы не могли задать профессиональных вопросов экспертам по формуле расчета тротилового эквивалента, нас удалили из зала суда!
А.П. Как вели себя присяжные в такие моменты?
В.К. Одна женщина не выдержала, хоть и молча, но выражением лица выказала своё отношение к "доводам" прокуратуры. Секретарь суда тут же состряпала на неё лживый донос, будто эта женщина в перерыве общалась с нашим адвокатом, и судья немедленно вывела оклеветанную присяжную из процесса. Так что присяжные были вынуждены хранить каменные выражения, не показывать своего отношения к происходящему в судилище.
В конечном итоге четверо из двенадцати присяжных пришли к убеждению, что покушения не было, была имитация, восемь согласились с тем, что покушение было. Но как строились вопросы суда? "Доказано ли, что утром 17 марта указанные машины двигались по дороге, произошел взрыв, была стрельба и т.д. и т.п." — вопрос на полстраницы машинописного текста. И присяжные вынуждены на эти двадцать вопросов в одном вопросе отвечать "Да, да, да, да, да…". А среди них спрятана ловушка — "с целью причинения смерти Чубайсу".
Спрашивают меня: как вы относитесь к Чубайсу. Чубайс для меня — надутая карикатурная личность. Ту же треклятую приватизацию ведь не Чубайс проводил, а Ельцин и Черномырдин. Это они подписывали указы, выпускали распоряжения правительства. Чубайс их лишь исполнял. Фигура важная, но ведь не ключевая, хотя и пыжится выглядеть таковой… Я все это пытался объяснить присяжным; судья тут же обрывала, угрожая удалением: это не политический митинг! Я говорю: вы меня обвиняете в экстремистских взглядах и действиях по отношению к Чубайсу. Но Чубайс — лишь винтик, малая часть системы. На него навесили личину главного злодея, ему она нравится, и он с мазохистским наслаждением её носит.
ДЕЛО ЖИЗНИ
А.П. Вы очень ясно выразились о том, что тюрьма для вас была войной. Но ведь это не первая ваша война. До этого были Афган, Чечня. Наверное, весь этот опыт тоже был каким-то образом трансформирован в вашем сознании за прошедшие три года? Кем вы были в Афганистане?
В.К. Подполковником, комбатом в Панджшере, командиром отдельного 177-го отряда Спецназ.
А.П. В Чечне вы две кампании провоевали?
В.К. Нет, в "первую чеченскую" я был за рубежом, выполнял специальное задание командования. У меня "вторая Чечня" была. И здесь, как мне кажется, мы подошли к самому главному вопросу: почему именно я был арестован и потерял три года жизни, которые мог бы посвятить совсем другому и гораздо более важному делу.
Не три года назад всё началось, а в 1997-м. Я тогда занимал ответственную должность в одной из структур Генерального штаба. Когда вернулся из зарубежной командировки, начал анализировать содержание и формы боевых действий в Чечне. Практически полностью был утрачен афганский опыт подготовки и ведения противопартизанских и противоповстанческих специальных операций. Плюс ужасающее состояние армейской авиации, без которой такие действия успешными быть не могут в принципе. Когда-то действия моего афганского спецназовского батальона поддерживали 4 Ми-8тв и 4 Ми-24, находившиеся в состояния дежурства на земле, а то и в воздухе. В Чечне такого прикрытия не имела, пожалуй, вся группировка, осуществлявшая специальные действия.
Тогда же мы с начальником разведки ВДВ полковником П. Я. Поповских при поддержке командующего ВДВ Г. И. Шпака подготовили и провели представительную конференцию о необходимости приоритетного развития теории специальных операций и создания в России войск специального назначения. Я сделал основной доклад, выступил президент российской Академии военных наук генерал армии М.А. Гареев, многие другие видные военачальники и ученые. Большинство согласились с предложением следующую конференцию провести в закрытом режиме уже на базе Академии Генерального штаба. Тогда показалось, что первый рубеж взят. Но все закончилось более чем плачевно. Немедленно вмешался "вашингтонский обком": меня, несмотря на имеющееся решение министра обороны о продлении срока службы на пять лет, немедленно уволили из армии, а П.Я. Поповских по ложному обвинению определили на четыре с половиной года в тюрьму. Так провалилась первая попытка действительного реформирования Российской армии. Я расценил это как внешнее противодействие идее создания войск специального назначения в России.
Однако идею о развитии этого перспективного направления теории военного искусства и строительства Вооруженных Сил негласно поддержал тогда еще генерал-лейтенант, заместитель начальника Главного оперативного управления Ю.Н. Балуевский, который помог мне устроиться ведущим научным сотрудником в Центр военно-стратегических исследований Генерального штаба, благо ученая степень кандидата военных наук у меня тогда уже была. И с 1999 года в ЦВСИ ГШ началась моя работа в области теории и практики специальных операций.
А.П. Термин "спецоперация" — это ваш термин или это нечто более общее? Очевидно ведь, что за этим кроется целый массив теорий методик, и далеко не только военные операции, но прежде всего организационное оружие.
В.К. Сам термин "специальные операции" — калька с английского "special operations". Но в английском это означает вовсе не "специальные операции", потому что "operations" — это действия. А операция в российском военном искусстве, как, в прочем, и во всех других, — только одна из форм специальных действий. Поэтому наиболее широкое понятие — специальные действия. Сама идея применения специальных действий в военном искусстве принадлежит генерал-лейтенанту Денису Васильевичу Давыдову. В 1822 году он завершил многолетний фундаментальный труд по осмыслению военной теории и практики, личного опыта Отечественной войны 1812 года, и своим ясным умом почувствовал, что такое "партизанская война", цель которой лишить противника моральных и материальных сил вести боевые действия.
Применительно к современным условиям, суть специальных действий (операций) заключается в методе достижения победы над противником. Принципиально есть два способа одержать победу: 1) преодолеть внешнее сопротивление противника, 2) лишить противника внутренней способности к сопротивлению. Например: борец может выйти на ковер, и, преодолевая сопротивление соперника, положить его на лопатки; а можно сделать так, чтобы соперник вышел на борьбу невыспавшимся, голодным, да вдобавок знающим, что если он выиграет, то сожгут ему машину и т.п., то есть лишить соперника физических и моральных сил вести борьбу. Безусловно, в спортивной борьбе подобные приемы недопустимы, но в геополитическом противоборстве, а тем более на войне, в ход идут все средства достижения победы. Советский Союз проиграл "холодную войну" не только и не столько в результате внешнего воздействия, но и в результате "пятой колонны", подорвавшей способность советской системы к геополитическому противоборству. И с нами, с Россией, сегодня проводится такая гигантская многоплановая специальная операция, в которой русскую силу, ее способность к сопротивлению подрывают изнутри, конечная цель которой — расчленение и уничтожение России как субъекта мировой политики.
Применение организационного оружия — тоже один из небоевых видов специальных операций. Скажем, чтобы лишить любую организованную структуру или систему способности воспроизводить ее внешнюю целевую функцию, необходимо внести помехи в порядок ее внутреннего функционирования. Лучше всего для этих целей годится постоянно проводимая реорганизация или реформа, в результате которой система постепенно утрачивает способность к выполнению своей основной функции. Именно это вот уже в течение 20 лет продолжают делать с Вооруженными Силами и с Россией в целом: постоянные реформы как оргоружие в геополитическом противоборстве.
Кстати, в геополитике оргоружие применялось всегда. Иван Миронов, фигурант нашего уголовного дела, до сих пор содержащийся в заключении в "Матросской тишине", в своей книге о продаже Аляски провел блестящее исследование применения против России оргоружия с целью забрать у нас северные ворота в Тихий океан.
А.П. Вы пять лет вели разработки в Центре военно-стратегических исследований Генштаба. Как же вы оказались на второй Чеченской?
В.К. Когда началась вторая Чеченская кампания, Ю.Н. Балуевский поставил ЦВСИ задачу провести анализ содержания и форм ведущихся боевых действий и оказать помощь командирам в подготовке и проведении специальных действий, хотя сами боевые действия такого названия не имели — их по-прежнему всё еще не было в боевых уставах. Руководство вызвало меня: бери свои наработки по спецоперациям, лети, помогай. Так я оказался в Чечне. Первая командировка, вторая... Встречи с Булгаковым, Трошевым, с другими командирами и начальниками. Шаманов вообще представил меня офицерам штаба группировки "Восток" как своего помощника по специальным операциям.
Когда в январе 2000-го во время штурма я обошел, облетал, обсмотрел еще не взятый Грозный, то пришел к выводу, что наиболее оптимальное место для диверсионного прорыва из города — стык между 15-м полком Таманской дивизии и 276-м полком Симферопольской дивизии — по Сунже у Алхан-Калы. Прихожу, докладываю командующему: товарищ генерал, прорыв будет вот здесь. Там на самом месте пусто, понимаете? В засаде южнее несколько километров он поставил разведроту. Я ему пытаюсь разъяснить: диверсионные прорывы в отличие от войсковых проходят по-другому, это не Великая Отечественная! Спор зашел очень далеко, и меня практически заставили уйти с командного пункта. Потом приходит генерал В.И. Молтенской: "Извини, давай что-то делать". А что делать, надо дыру закрывать! Решили сформировать сводный отряд спецназа. Спрашиваю, что есть в резерве? Дайте мне хоть что-нибудь, а я помогу организовать его применение. В ответ: "У нас сейчас все силы в Грозном на штурме работают". И только аж через заместителя начальника ГРУ нашли одну группу армейского спецназа. Потом прихожу к "Вымпелам" — там мой офицер бывший. С его руководством договорились, что поработаем вместе. У замначальника разведки ВВ МВД (вместе в Академии учились) в резерве нашелся отряд новосибирского спецназа. В итоге в сводном отряде оказалось три спецназовских структуры: ГРУшная, ФСБшная и хороший отряд ВВ. Всего человек под семьдесят.
К часу ночи подготовил проект директивы, оставил только пустое место для командира сводного отряда, себя вписал консультантом. Отдал в штаб на Ханкале, сижу, жду, а нам выходить наутро. Часа в три ночи: Васильич, подписали директиву! "Командиром отряда назначить полковника Квачкова". Я говорю: вы что, охренели? Я же гражданский человек уже. "Ну, некого было, понимаешь!". Так в третий раз стал командиром батальона: Забайкалье, Афганистан, Чечня.
Пошли. Подтянули ЗСУшки, минометы, мины наставили. Неделю лежим в засаде. Это не афганская засада. Это Россия: хоть и юг, но январь. Лежать надо в снегу по 8-10 часов, спать по 4-5 часов в сутки. Тяжело, холодно. Сам в блиндаже с радиостанциями на ближайшем взводном опорном пункте. Как-то чувствую, что-то неестественно чешется. Спрашиваю у лейтенанта, командира взвода, а вшей у вас случайно нет? Отвечает: "А у кого их нет?". У меня, говорю, нет. Он так философски: "Я так не думаю, товарищ полковник…". Через неделю стало ясно, что людей нужно менять. Тридцатого января сообщаю в Ханкалу в штаб ОГВ(с): давайте новых, эти уже выдохлись. Нет, отвечают, сначала сами выезжайте на Ханкалу, и уж потом здесь возьмете других. Повторно прошу: поменяйте засаду здесь. — Нет, идите на Ханкалу. Ночь на 1 февраля 2000 года, меняем состав на Ханкале. Будят: Васильич, прорыв идет!
А.П. То есть вас специально отвели в ту ночь, это очередная измена была?
В.К. Я до сих пор не знаю, специально ли меня отвели. Но прежде чем уйти… Тропочка там была интересная. Я знал: если они будут идти — то будут идти здесь. И мы туда комплекты "лепестков" на ночь разбросали.
Они пошли. Нарвались на мины. Первых завалили растяжки ФСБэшные и наши. Басаев пустил впереди себя двух офицеров-грушников, захваченных в плен. Их командиру, впоследствии Герою России посмертно, полковнику Зурико Иванову (он когда-то был моим заместителем в 15-й бригаде спецназа ТуркВО) живому отрезали голову. Однако они по тропе прошли невредимыми, а Басаеву "лепестком" отрывает стопу. Воспользовавшись суматохой, офицеры вырываются из плена.
В чем был замысел засады? Растяжками и минами их задержать, а потом туда, где начинают скапливаться, — артиллерией, минометами, АГСами и ЗСУшками. А поскольку диверсионный прорыв — не войсковой, когда на прорыв идет вся масса окруженных войск, он осуществляется совершенно в ином боевом порядке. Вот и боевики шли по тропе скрытно, поотрядно, к месту прорыва. Подходят к тому взводному опорному пункту, который оказался единственным на участке прорыва, начинают бить из гранатометов по позициям. Все, естественно, прячутся в укрытиях. В это время отряд боевиков проходит мимо позиций. Затем подходит следующий отряд, и история повторяется, затем следующий и так далее. Грамотный диверсионный прорыв: подавляешь, проскакиваешь — следующий. Так боевики, окруженные в городе, выходили из Грозного всю ночь. Только утром туда кинули немногочисленный резерв, но было поздно. Всего было уничтожено и взято в плен около 300 боевиков, но вышло-то около 2 тысяч! За это время и Басаеву успели сделать операцию и утащить неизвестно куда.
Специально не называю фамилию командующего, допустившего, на мой взгляд, ошибку в оценке характера диверсионного прорыва. Этот генерал вынес на себе всю тяжесть кровавого штурма Грозного, и я не хочу кинуть в него не только камень, но и малейший камешек. Это не вина, а беда российских командующих и командиров, которых до сих пор ни в училищах, ни в академиях не учили и не учат искусству подготовки и ведения специальных действий.
А.П. Я прилетел в Грозный где-то в конце февраля — это была моя третья поездка на Вторую войну — и мне Трошев дал вертолет. Мы полетели над Сунжей, смотрели место прорыва. Снег уже почти сошел, река была безо льда. Такое ощущение было, что там прошел контейнер-мусоровоз. Разгромленные салазки, барахло, одеяла, бинты, трупы. Я увидел все это. Тогда же я затевал книгу "Идущие в ночи". Складывался замысел. Я продумал концепцию романа — историю прорыва боевиков, рассказ о разведчике, который этот прорыв исследовал. Эту мою легенду Трошев потом поддержал, он не мог вашу излагать. И только много времени спустя, уже когда вы были в тюрьме, я узнал, что ловушку ту готовили вы.
В.К.Такова была моя вторая Чеченская. До этого была попытка помочь нашим сербским братьям во время войны в Югославии. Я предлагал югославам развернуть диверсионную работу против натовских аэродромов в Италии и Германии. Два-три диверсионных акта — и была бы совершенно другая ситуация. Если бы европейцы поняли, что война идет к ним… Но Милошевич испугался, что последуют обвинения в терроризме.
А.П. А в моем разговоре с ним он сказал: мы сейчас проиграли воздушную войну, но мы устроим натовцам наземную операцию! Не устроили. Приехал Черномырдин, и опять все было сдано.
В. К.На этом клейма негде ставить…
НАШЕ ДЕЛО ПРАВОЕ!
А.П. Владимир Васильевич, вы на свободе. Вы посмотрели, огляделись? Какие ваши планы? Нет ли кессонной болезни?
В.К. У меня, видимо, с кессонной болезнью не получилось: в тюрьме последние сутки мы спали по четыре часа всего. Больше невозможно было. Такое ощущение, будто то же самое происходит и сейчас. Очень много приходится заниматься, встречаться, отвечать на звонки друзьям. Скажем так: у меня несколько лет работала в мозгах операционная система "Тюрьма". А теперь идет установка операционной системы "Свобода". Я пока перезагружаюсь. Появляются люди, которые три года не хотели знать меня и мою жену, а теперь вдруг являются поздравлять. Знаете, тюрьма показывает не только, кто есть кто за решеткой, но и кто есть кто на воле.
Чем заниматься буду? Я по-прежнему член Высшего офицерского совета России и Военно-державного Союза, и убежден, что если ты не занимаешься политикой, то политика займется тобой. В общественно-политической сфере меня интересует то, что интересовало всю мою жизнь: я хочу довести военную реформу в области специальных операций и строительства Вооруженных Сил до положительного итога. Хочу, чтобы гадкое слово "реформа" утратило свой нынешний и приобрело, наконец, положительный смысл. Пушки, танки, самолеты — это все правильно, ребята, когда дело до них дойдет. Но оно ведь может и не дойти! Мы так и пропадем с нашими стратегическими ракетами, как пропал Советский Союз. Другая война идет. Нас губят по-другому. Нас по миллиону уничтожают в год — невоенными способами. Я хочу внести свой вклад в эту вторую "холодную войну".
А.П. Мне кажется — и вы не можете этого не чувствовать — что враги, потерпев такое сокрушительное духовное поражение, на этом не успокоятся. У них воля длинная, она исчисляется тысячелетиями. Они должны сейчас предпринять всё, чтобы сшить вам второе дело. Уже не по покушению, а по вашей идеологии, мировоззрению, высказываниям. И здесь вас подстерегает масса ловушек — их уже принялся ставить вам, например, Пархоменко на "Эхе Москвы". Он вас пригласил в эфир не для того, чтобы вы изложили свои взгляды, а чтобы показать "звериный оскал русского фашизма". Он расставлял свои вопросы, как опытный агент. И мне кажется, что вы сейчас должны тщательно отслеживать все проходящие вокруг вас вещи, выверять свою лексику, взвешивать каждое слово. Есть люди, которые могу подходить к вам с обожанием, а итог будет плачевным. Три года эти — они для вас потрясающие: новое мировоззрение, ощущение себя в новом контексте. Но следующих таких же трех лет не должно быть! Вы уходили в тюрьму как специалист по спецоперациям, а вышли из тюрьмы общественным деятелем. И эта роль еще сложнее и страшнее. Эту роль надо осмыслить самому. И не повторять ошибок милых моему сердцу патриотических лидеров, с их какими-то унылыми съездами, встречами. Если заниматься политикой, должны быть принципиально новые подходы.
В.К. Какими вы их видите, Александр Андреевич?
А.П. Прежде всего необходимо сформулировать идеологию. Идеологию национально-освободительной войны в контексте Русского Развития. Надо понимать также, что никакого вооруженного восстания не будет, никакого массового выступления армии тоже быть не может. Располагаем ли мы непочатыми силами? Нет, силы у нас на исходе, мы измотаны…
В.К.Вы говорите о Русском Развитии, Александр Андреевич, я за эту идею, идею Русского Дела готов воевать до конца. Все эти годы я, как мог, боролся за то, чтобы страна получила возможность вырваться из либерального плена и сделать рывок. Или мы сейчас вырвемся, или нас — прямо по И.В. Сталину — раздавят в грядущем глобальном переделе территорий и ресурсов. Мою личную идеологию можно определить двумя словами — православный социализм, в основе которой лежит русский христианский национализм.
Мое понимание необходимости борьбы за национальное достоинство полностью соответствует правам человека, изложенным во Всеобщей Декларации прав человека, принятой ООН.
Мои оппоненты готовят кассацию. Они пытаются склонить общественное мнение к тому, что, мол, в деле суд так и не разобрался, нужно новое разбирательство. И знаете что? Мы предлагаем: давайте повторим процесс! Мы с товарищами согласны выйти еще раз, уже на четвертый процесс. Мы придем на суд, но только при одном условии — откройте его. Чтобы на процессе была пресса. Чтобы люди воочию видели доказательства сторон. Три года они рассказывали одну детективно-дефективную историю о покушении на Чубайса, а нам хватило всего пяти часов, чтобы разбить все доказательства нашей вины перед присяжными. Мы готовы к открытому процессу!
А.П. Отличная идея! Если противник жаждет нового процесса над вами, но побоится открыть его, то мы сами его откроем. Имея на руках материалы дела, мы проведем свой открытый общественный процесс, со своими обвинителями и защитниками. И снова победа будет за нами!

27 марта 2019
136
16 апреля 2019
95
Комментарии Написать свой комментарий

К этой статье пока нет комментариев, но вы можете оставить свой