Авторский блог Редакция Завтра 03:00 9 марта 2005

ПОКЛОН СТАРОВЕРИ. Беседа с Владимиром Личутиным.

0
| | | | |
ПОКЛОН СТАРОВЕРИ. Беседа с Владимиром Личутиным.
Его глагол свободен, чист и чуден,
Правдив и прост его негромкий глас,
И так же светел ликом сам Личутин,
Как светел мир, что даже в Русской смуте
Добром и Верой осеняет нас…
Евгений НЕФЁДОВ
Редакции "Завтра" и "Дня литературы", наши многочисленные авторы и читатели шлют низкий поклон прекрасному русскому писателю, нашему дорогому другу и брату Владимиру Владимировичу ЛИЧУТИНУ по случаю 65-летия со дня рождения. Счастлив автор, которого читает и почитает народ!

— Владимир Владимирович, вы автор многих произведений, посвященных теме русского раскола XVII века, судьбе старообрядцев в России: "Раскол", "Скитальцы" и других. Чувствуется, что вы сами выстрадали весь крестный путь страдальцев за Древлее Благочестие. Насколько эта тема стала внутренне вашей?
— Внутренняя она моя или нет? Если рассматривать с позиций религиозных, то я не скажу, что это моя внутренняя тема, здесь нет моих религиозных убеждений, моих религиозных симпатий. Я исходил только из чувства правды и справедливости. Исторической правды и справедливости. Я начал заниматься староверчеством и расколом только из-за чувства справедливости. Это меня всегда ранило. Я чувствовал какую-то внутреннюю неправду, ложь. Причем ложь историческую, которая пронизала не только саму церковь, но пронизала само русское общество.
Началось моё понимание староверчества с жалости к маленькому человеку, к русскому. Я работал журналистом в то время и прикоснулся к этому непосредственно в жизни. Этот мотив жалости усилился и под влиянием "Калины красной" Шукшина (помните, как герой плачет там на холме по матери). Это то самое состояние русского человека, русской души, которая осталась никем не понятая, никем не принятая, в одиночестве. Это состояние русской деревни Поморья. Я помню: эта зима, вот эти сугробы, этот домишко сиротский. И вот эта старушка, которая, когда я захожу, сидит у заледеневшего окна, и когда ухожу, тоже провожает меня, заглядывая прощально в это же окно. Странным образом этот жалостный образ старушки и перешёл потом, сочленился с самим пониманием староверчества. Для меня староверчество — вот эта самая старушка, которая покинута, но которая, как сама рама резная иконная, включает в себя великий смысл. Я об этом и говорил на одном из Соборов русских, выступая и перед нашими церковными иерархами. Я им сказал, что даже глубоко и не воспринимая сердцем староверство, но принимая душою мою правду человеческую, что только тогда наступит мир в церкви, когда вы поклонитесь староверчеству и воспримете его как икону, как образ неугасимый, которому надо поклониться. Да, мы понимаем все, что нельзя вернуть прежнее. Но чувство благоговения, чувство поклонения и чувство любви к тому, как мы жили, — это чувство мы должны испытать и повиниться. И попросить покаяние у тех, кого преследовали многие сотни лет. Которые вроде бы стали мифом, но мифом неиссякающим, неугасающим, неистлевающим. И пройдёт тысяча лет, мы не знаем сколько, пока будет существовать православная вера, и до тех пор, как ни странно, именно староверчество будет неугасимой лампадою и будет цензором истинности наших религиозных чувств. Не эта церковь, которая существует, православная, никонианская, а именно та, которую оттолкнули, которую пытались истереть и запереть. Именно она и будет цензором наших истинных чувств. Но, конечно, никто меня тогда не понял. Я некоей насмешкой, юродом гляделся для многих там.
Чувство моё к староверцам возникло не из религиозного, внутреннего моего состояния, от несбыточного и неискоренимого желания вернуться обратно. Нет, я повторяю, нет, это было желание добра и правды. Вот чего мне хотелось. Люди поклонились тем, кто ушёл вперёд до нас. Это были истинные праведники. Они эту веру приняли, они поняли её во всей полноте, а в XVII веке от этой полноты веры отказались в угоду латинянам и папёжникам.
— Как я знаю, вы сами тоже из староверческого рода. Расскажите о нем, пожалуйста. И если ваши предки были старообрядцами, то, может быть, вы помните, к какому согласию они принадлежали?
— Так получилось, что во времена изгона в XVII веке многие русские люди попали в скиты, захолустья, скрытни, где бы сохранить свою веру. Именно Поморье, начиная с Ярославской губернии — Вологодчина, Архангельск — эти места в основном и Волга, явились первым хранилищем старой веры. Я не люблю, когда староверчество называют старообрядчеством. Потому что обряд — это одно, а вера — это другое. Староверчество — это более полное название. Мои предки, дальние, исповедовали поморское согласие. Русский человек, закоренелый в своей натуре, не мог изменять себе. Это было бы предательством. Это была вспышка, некий энергетический подъём. Это как, например, Матросов, когда кинулся на амбразуру, или Гастелло, бросивший самолёт вниз. Это ведь одна форма торжества духа. Но никто почти не думает над тем, что эти горения староверцев были совсем другого ряда — высшего порядка. А о них писали двести лет, что это какие-то бессмысленные, тёмные люди, которые кидаются в объятия огня и отдают жизнь ни за что, за какую-то там букву "аз" или за двуперстие. Но ведь чтобы сжечь себя, нужно было иметь необыкновенное сердце и необыкновенную нравственность. Они собирались купно где-то в маленькой деревеньке, на погосте, строили избы, потом они начинивали их берестой, порохом, сучьями сухими начинивали всё. То есть они себя подготавливали к горению или подвигу духовному. Но они в то же время и не думали гореть. Там были дети малые, там были жёны, старики, бабушки, мужики взрослые. В Палеострове сгорело более двух тысяч сразу. И вот в таких стеснённых условиях они жили по нескольку месяцев — до полугода и более. И они не хотели гореть, но они не хотели и веру свою отдать антихристу. И они просили — не приступайте к нам, дайте нам жить так, как мы хотим. Русскому народу, уже начиная с Петра, не дают жить так, как он хочет. Их не слушали. Начинали крючьями ломать стены, выдавливать окна. И тогда они с пением стихир сжигали себя. Погибали мученически. Вот этот сам момент строения избы, а потом её возжжение — это же страшно трагедийный образ, которого может быть и не было в мире. Только некоторые странные маленькие секты возникали и тут же пропадали. Но это была не секта крохотная, это был отчаянный вопль, отчаянное мечтание русского народа жить так, как мы хотим. Дайте нам земли и дайте нам воли — и будет всеобщая благодать. Но все триста лет, начиная с Алексея Михайловича, ни земли, ни воли не давали. Вот эти удивительные акты самопожертвования, которых в мире и не бывало в таком масштабе. Более ста-двухсот человек и не погибало в таких акциях. А здесь тысячи людей подготавливали сознательно свою смерть. Это удивительный подвиг духа человеческого, который надо не похулять, как делалось двести с лишним лет, а им надо восхищаться и проникнуть в суть его. Почему они были такими? За что они страдали? А они страдали за самое сокровенное, они мучились, бились за волю себе. Они хотели жить по заповедям, спущенным им сверху — Богом подаренным, а не менять, как потом уже меняли после Петра. По желанию какого-то властного энергического человека.
Мои предки не ходили в церковь, которая была в Мезени — никонианская. Они служили ратманами более ста лет начиная с 1617 года. Ратманы — это как сегодняшние начальники, администраторы. Они подвергались штрафам в 25 рублей за то, что не ходили в чужую для себя церковь. И вплоть до XX века так было.
Когда я занимался изучением этих вопросов, то особенно староверческое кладбище поразило меня. Невольно вспоминаешь Пушкина: "Как очаровательны русские кладбища, и как мерзки европейские". Смиренная, созерцательная душа русского народа, негордыня его обнаруживаются на этих кладбищах. Всё оно погружено в природу, в кусты, цветы, всё естественно увядает, рушится. Кладбище — непростое место, вообще, человека. И за что нас повсеместно укоряют, что мы — варвары, мы даже кладбища не содержим по-человечески. Нет песочка, нет чистоты, нет порядка. Именно в этом, может быть, как раз в одном их самых главных моментов человеческой жизни, и обнаруживается наше несхожество с западными европейцами, но это не убожество наше, а наоборот, особая форма проживания на земле. Особенно возвышенная и кроткая. Помню, когда дедушку похоронили, то весь крест его — это небольшая тычка с затесями для крышицы. Вот и всё. Какое надо было смирение и какую негордыню иметь. Вот там ставят сейчас чуть ли не дворцовые сооружения на надгробьях, думая, что через сто лет придут и будут вспоминать и кланяться. И как смиренен русский народ: из земли пришёл и в землю уходит. До суда, до воскресения будущего. А до воскресения не надо ничего — Бог всё видит и всё знает и так. И это смирение — кочечка задерневшая. И полусгнившее, с затёсками, брёвнышко. Был я на Мериновском кладбище — это центральное кладбище старообрядческое. Там, например, стоит жердинка, а к жердинке приколочена поперечинка. Её никто не поновляет. Да и нельзя поновлять её — не надо. Или вот ещё — жердинка, и как бы шестерёнки выточены. Или надгробье в виде лопасти, весла. Ни надписи, ни фотографий, ни венков. Это центральное староверческое кладбище России — Мериново — недалеко от Светлояра. Европейцы, увидев это, скажут, какие убогие русские люди. А для меня это было как торжество духа. Река Керженец течёт. Угрюмый лес — такой ельник-бородач. А наверху — вот это кладбище. Но ограда кладбища ухожена, ворота не скрипят, не покосились. Мусора нигде никакого нет. Видны ровные ряды задерневшихся могилок. Уход — незримый, естественный. Не никонианским образом, помпезностью, когда на кладбище выпирает гордыня. Раньше бы разбойника похоронили вне кладбища. И он бы там истлел. И никто бы не знал о нём. А сейчас людей самых презренных нашей православной верою хоронят на самых центральных местах нашего православного кладбища. Получается поклонение каменным чуркам, тетешат этих бетонных и мраморных идолов. И идолов этих ставят разбойникам всяким и казнокрадам не для того, чтобы родные и близкие смиренно скорбели у могилы, а чтобы восхитились, увидев: "Надо же, какие здесь люди похоронены!" Гордыня, честолюбие — все самые гнусные качества, которые были попираемы русским сословием, русской верою, на кладбищах современных разрастаются до гигантских размеров, распухают, как волдыри.
— Если перейти к вашему роману "Раскол", ранние старообрядческие учителя стали для вас как бы по-настоящему родными людьми. Понятно, со всеми их прегрешениями и страстями, но высокими и чистыми в главном — в верности вере Христовой и древней церковной традиции. Что для вас значат ранние старообрядческие учителя св. мч. Аввакум, Лазарь, Епифаний, Фёдор?
— Вопрос сам по себе непростой для меня, потому что крещён-то я в никонианской вере. И так просто скинуться обратно в староверчество невозможно для меня. Я не люблю вскидываться туда сюда. Грубо говоря и вульгарно, может быть, но для меня православие — это орден или партия людей, исповедующих одну идею, один дух, одну идеологию. И вот так вскидываться куда-то в другую сторону — это не по мне. И невозможно. Я считаю, что и староверцы, и те, кто исповедует никонианство, всё равно они христиане. И у меня нет того противостояния — я как бы невольно их вбираю в себя. Это всё простые русские люди. И моё поклонение и любовь и к тем, и к другим. Я и писал-то роман, стягивая обе стороны правды вместе, а не поклоняясь какой-то одной из них чрезмерно. Я попытался, может быть впервые в истории всей русской литературы, написать об этом времени с позиций любви. Я писал, любя всех, всех уважая, стараясь всех понять. Сумел ли — не знаю. Но старался.
Я любил и Аввакума, даже любил и Никона. Потому что они как бы два вождя двух разных направлений христианства православного. Но это две выдающихся личности, взошедшие из глубин русского народа. И, кстати сказать, чтобы не кривить душою, хотя Аввакум у меня более удался, но Никон, которого я недолюбливал, когда брался за роман, сейчас для меня с позиции исторической правды более выдающийся человек.
Это, в общем-то, был гений. Уровня Ломоносова. Не по духовной силе, а по дарованию ума. Аввакум был одарён духом. Вот если бы их сплавить в одного, то они как раз и характеризуют весь русский народ — разные его полюса. Аввакум — как символ духа, а Никон — как символ ума: и архитектор, и филолог, и философ. Он во всех областях превзошёл. В те времена он был наиболее из всех выдающейся личностью. Такой силы дарования человека, кроме него в то время и не было. Он был вневременной человек. Я их ставлю рядом с Ломоносовым, потому что это одной природы, одного уровня люди для меня. Следующий будет Пушкин по времени. Конечно, ни Пётр, ни иного типа деятели такого ранга и близко не подходили к ним. Никон был, может быть, такого природного дарования, как Иван Грозный. Раз в столетие природа дарит России таких удивительных людей: Грозный — в XVI-м, Никон — в XVII-м, Ломоносов — в XVIII-м, Пушкин — в XIX-м. Так и идёт. После того таких гармонических и выдающихся личностей и не было уже. В XX-ом — Ленина и Сталина, как ни парадоксально, можно назвать. По глубине природного ума. И потому сюда не подходит даже Аввакум. Аввакум одарён писательским даром. Не особо выдающимся для того времени, но даром. Иван Грозный тоже так писал. И Алексей Михайлович. И любой почти боярин мог так написать, таким штилем. Тогда не было писательства. Были монахи, которые творили эти письмена исторические. Но по духу Аввакум — выдающаяся личность. Аввакум восстал против всего государства со всей его системой. И он практически победил. Он победил ни умом, ни дарованиями. Он победил силой духа. Дух победил ум, дарование. А в XVIII веке победил уже не дух, а дарование — Ломоносов победил. И дух отступил. Потому и крестьян заключили в крепостничество, над ними изгалялись. Всячески шельмовали. Не давали ни свободы, ни жизни — ничего. Но царствовало великое дарование. А уже в XIX веке царствовал дух, но дух уже с дарованием — царствовал Пушкин
— С вами, конечно же, можно поспорить относительно Аввакума, но этого я сейчас делать не буду. Если отвлечься от богословских и экклезиологических вопросов — с точки зрения писателя: какое место в русской литературе для вас занимает св. мч. Аввакум с его исповедальной, до последнего слова откровенной прозой и прозрачным русским языком?
— Ну он же духовник. А "Плач Даниила Заточника" — там тоже в центре человек исповедальный. А в XI веке размышления о вере — "Слово о законе и благодати". Я не притесняю и не придавливаю Аввакума. Он привнёс в литературу русское народное слово, то слово, которое было в былинах, в сказах, сказках в то время, как мужик эту сермягу привнёс в письменность, не стесняясь. Он ни одного слова не изобрёл. Я сравнивал его стиль со стилем других, писавших в это время. Это и помогло мне войти в свой роман. И царь и бояре и палачи и приказчики — все говорили таким языком тогда, но они не могли внести в публичность этот язык. А его смелость была в том, что он писал подмётные листовки мужичьим, истинно народным языком, не боясь ни мата, ни иных крепких и злых, презрительных выражений ("блядин ты сын" — но это не было матюгом, как сейчас воспринимается, это было нормой языка).
Сила Аввакума не в том, второстепенном, к которому хотят сместить его "внешние люди", а в другом. Ведь когда исповедовали Аввакума и когда по его призыву стали сжигать себя тысячи людей, они же не думали, что это литература. Это чисто интеллигентский вывих ума — признание аввакумовских писем за литературу. Не было здесь литературы. Он писал языком простого народа. Не было здесь литературы. Так говорили крестьяне. Он писал свои письма народным разговорным языком. А пиши он возвышенным штилем, его бы не поняли. Это было сказано их словами. Но тогда уже можно утверждать, что все крестьяне были литераторами. Тогда существовали гигантские своды былин, которые по образной силе намного мощнее этих аввакумовских крохотных записей. 200 томов русских былин и сказок.
Аввакум запечатлел силу русского духа. То есть это тот же самый Александр Матросов, который вспыхнул на мгновение, но останется века, бросившись на амбразуру вражеского дзота. А Аввакум ту же самую силу духа национального пронёс через 20 лет сидения и не угаснул.
"Житие" его увидело свет в конце XIX века. А исповедовали его подвиг миллионы. При Горьком подменили его подвиг человека-титана его письменами. Но это лишь малая часть его жизни. Житийный его подвиг — в землянке 20 лет.
— Вы говорили о самосожжении староверов на севере. Близко ли вам самому эсхатологическое сознание первых старообрядцев и староверов-безпоповцев? Ждёте ли вы конца света и как скоро?
— Я восхищаюсь подвигом русских староверцев конца XVII-начала XVIII веков. Отсюда, может быть, даже горение Великой Отечественной войны. Французы ради молока и булки хлеба сдались немцам ровно через месяц. И сравните наше русское горение. Исповедуя именно староверческую, аввакумову силу духа, пожертвовали миллионами, чтобы сохранить Свободу. Именно в этой протестной войне и запечатлелись вершинность и одновременно глубинность той веры, от которой мы пытались отказаться. Казалось бы, зачем мучиться, зачем вроде бы и самоуничтожаться даже. Ведь сейчас всплывает и то, что напрасно в Ленинграде сидели. Напрасно 27 миллионов погубили. Но это говорят те люди, которые не понимают русского характера, его самоценности….
А Отечественная война и горения староверцев в XVIII веке так неожиданно сомкнулись и встали в единый ряд подвигов. Изуверы, кощунники, зачем вы сжигали себя, детей своих сжигали, говорит XVIII век староверам. Точно так же и сейчас: зачем Ленинград, зачем миллионные жертвы войны с фашистами? Ведь можно было сдаться и жить себе, как те же самые французы при бошах. Но русский народ доказал, что нельзя. И там нельзя было поступиться, оказывается. Ведь сожглось около сорока тысяч тогда. И нельзя было по-другому, наверное. Да и сама жизнь потом показала это. Новые родовые ветви староверческие: хозяйство, дороги, университеты, библиотеки, музеи, картинные галереи — они создавали. Нравственная опора государства — на них зиждилась. Несмотря на недовольство масонов, они переломили ситуацию. И из этой победы, из этих усилий и выросло сословие предприимчивых староверцев — это православное стяжательство — стяжательство не для себя, но и, в первую очередь, для государства. Православные истинные стяжатели строят рай на земле — рай для нравственных, деятельных, трудолюбивых. Построившие такой рай земной, естественно, достойны будут и иного рая — небесного. Есть две категории стяжателей — бездуховные (к которым, в частности, евреев можно отнести), стяжающие только для собственных тела и плоти, и духовные, стяжающие добро для себя и для общества, для государства.
Я всё время старался понять, почему они стали особыми людьми — староверцы. Ведь и среди них всякие были — и просто тёмные люди, и не совсем нравственные. Но ведь надо судить о явлении по лучшим его экземплярам, а не по худшим. Выдающиеся люди, выдающиеся личности были среди староверов.
— Ведя речь о купцах и промышленниках из старообрядцев, мы знаем, что они были из разных согласий — и поповцы, и безпоповцы. Чаще всего, конечно, из поповцев. И здесь вспоминается печальный факт разделения исторического и современного старообрядчества на толки и согласия. Что вам кажется ближе — поповские согласия, приемлющие священство, или безпоповские согласия, какое-либо особое согласие?
— Сект и согласий было около шестидесяти, кажется. Я их не очень-то разделяю друг от друга. Но вот одна община — рижская безпоповская — меня приглашала к себе. Поэтому расскажу, что о них знаю. Пригласили они меня в свой молельный дом. Пустили туда без всяких укоризн и требований особых, которые, может быть, и предъявили бы к другим, неприглашённым, не из их круга. Сама молитва, как они стоят — вольно, выпрямившись и даже слегка прогнувшись в спине, сцепив руки под грудью. Горделивая, самодостойная, надо сказать, поза. И я понял, что у них идёт борьба между сторонниками соединения с патриаршей церковью и непреклонными начётчиками. Меня попросили там выступить на совете общины, и я выступил. Я сказал им: "Вы забываете, что то, чему вы сейчас поклоняетесь, то, во что вы сейчас веруете, в это верили и ваши отцы, ваши деды, ваши прабабушки и прадедушки, и вся бесконечная ваша родовая ветвь. Вы измените всем, кто жил до вас, тем самым, вы проклянете всех. И они на том свете проклянут ваше имя. Вы представьте себе тот ужас, который ждёт вас, если вы сметнётесь под патриаршую церковь. Упаси Господи вас это сделать. Ведь сейчас вы можете гордиться тем, что было до вас, и вы это сохранили. Эту лучезарную, светлую икону, которой будут молиться и ваши дети. И вы в глазах ваших детей будете поклонниками истинной веры". Тогда Иоанн Миролюбов, их наставник, сторонник перехода в патриаршую церковь, меня проклял, что я смутьян, я всех смутил. Да, мы его победили, мы его смутили. Он подал в суд. Начал судиться. Бесконечно. Затаскал по судам.
У безпоповцев-поморцев совсем другая вера. Это удивительно. Даже прославление икон. И пение 10-12 человек на амвоне. Они поют мужским хором по крюкам, знаменным распевом. Они сотрясают всё здание. Двенадцать мужиков поют, а? Этим крюковым распевом. Не то что сейчас сладкоголосые девушки распевают стихиры. Красиво, умилённо. А там не умилённо, там грозно. И остерегающе: не греши, гад, а то будет тебе бичей небесных. А как они поют-то! Все стройные, подтянутые. В кафтанах. Голос разливается. Иконы ярусами висят. И свечи ярусами.
Разница между староверчеством и никонианством никогда не сотрётся. И в сознании простого человека. Но мне свободно и там и там. Я двумя перстами молился.
— И они вам никакого наставления предварительного о поведении в своём молельном доме не сделали?
— Нет. Всё как-то я сам увидел по их поведению: и как они крестятся, и как молятся, и как на колени встают, иконы лобызают. И я приноровился к их поведению. Непросто это было, конечно, но приноровился. Пока гостил там у них, жил несколько дней. Никонианцем, во всяком случае, не ругали они меня.
— Ну и последний вопрос — о ваших планах творческих. Собираетесь вы что-то писать о XVII веке — о русской истории, старообрядчестве? Ведь в этой сфере вы, конечно, уникальный писатель в России. И читателя своего имеете.
— Нет, я писать не буду больше об этом. Я сделал всё, что мог, написав о расколе XVII века. Нарисовал картину, которая ещё мало кем понята, мало кем воспринята. Но я надеюсь, что втуне ничего не пропадает. И я уже по отголоскам чувствую, что резонанс какой-то всё равно существует в обществе. Сам по себе мотив раскола он присутствует ведь и в теперешней современности. Со староверчеством пока я планы свои ближайшие не связываю. Хотя некие задумки всё же есть. Тема-то не исчерпана. Но нет денег. Нужны командировки, исследования.
Но главную-то я работу свою исполнил — низкий поклон мой староверчеству, яркому мужеству представителей русского народа. Впервые за всю историю русского государства с XVII века с такой благожелательностью, с такой любовью о староверцах никто не писал. Я первый снял ту шелуху и отвратительную накипь с этой болезненной и наглухо загнанной в глубь истории темы. Думаю, староверцы должны взять мою книгу к себе в научение какое-то. Как я понял в гребенщиковской обители, когда я там был, они многое взяли себе в науку. Оказывается, многого они и сами не знали. Они знали обрывочно, об отдельных личностях, а целый пласт русской жизни был ими недоосмыслен.
А что дальше будет? Сейчас я занимаюсь мелкими вроде бы такими набросками, называемыми этой идеей — "Душа неизъяснимая". Но там я тоже во многих темах касаюсь вопроса староверчества. Сам этот мир — он бескраен и бездонен. Он более богат и более глубок, чем мир ныне существующей церкви. Ведь его историческим корням гораздо более лет, чем православию. Сама система ценностей русского народа была достаточно богата ещё в доправославные времена. Православие произошло из самой системы ценностей русского народа. Оно ведь легло не на грязь какую-то, не на бездну, не на болотину, оно пришло на распаханную, ублаготворённую и радостную землю русской души.
Беседу вёл Григорий Орлов
Комментарии Написать свой комментарий

К этой статье пока нет комментариев, но вы можете оставить свой